Глава вторая. Чертовски дерьмовый день (1/2)

Было сложно представить, кто мог назвать бар, в котором люди должны отдыхать от тяжёлых трудовых будней, «Чертовски дерьмовый день». То ли это ход, который должен был привлечь любопытных клиентов, то ли желание обратного — избавиться от тех, кого не ждали. Во всяком случае, в этом баре Зику пришлось побывать впервые.

Он ступил в заведение и снял шляпу, машинально пригладив влажные волосы: в проклятом Нью-Либерио снова прошёл дождь. Внутри оказалось не так плохо, как можно было представить из названия. Обычное питейное местечко: барная стойка недалеко от входа, за ней ряд бутылок, что возвышались сияющей панорамой до потолка, чуть дальше — небольшая сцена, на которой играл бэнд-дуэт. Тёмные пальцы саксофониста, посветлевшие от нажатий, ловко скользили по клавишам, исторгая из инструмента тягучие, будто мёд, звуки. Зик и представить не мог, как нежно умел звучать саксофон. Казалось, он стремится успокоить кого-то, умиротворить… хотя ещё не было ясно, кого именно.

Зик подошёл к стойке, постучал по ней сгибом пальца. В заведении было почти пусто, не считая нескольких посетителей-доходяг, облюбовавших барные стулья, а где-то там, на другой стороне, возился с мытьём стаканов невысокий бармен. И явно не спешил его обслужить. Что ж, можно и подождать.

Зик вновь посмотрел на сцену, что сияла, будто освещённая мягким пламенем; прямо за саксофонистом, не сразу заметная, обрисовывалась тёмная фигура пианиста, который дополнял мелодию, не перетягивая на себя акцент, позволяя мелодии ступать в неспешном гармоническом ритме. И вдруг Зику стало ясно, что этот клавишник… женщина. Он не знал, как понял, но это осознание повисло в воздухе, наполненным дымом, въелось в его ноздри запахом терпких духов.

Зик подумал, что этот аромат знаком ему, когда услышал:

— Что?

Он обернулся. На него смотрел всё ещё недовольный чем-то бармен, держа в руках тряпку и вычищенный до блеска стакан. Зик попытался представить, сколько это занимает у него времени в насыщенный рабочий час, и от этой мысли ему стало смешно.

— Виски. Двойной.

Бармен нахмурился, отошёл. Вернулся быстро — словно пытаясь расправиться с этим поскорее и наконец уйти.

— Скучный денёк? — улыбнулся Зик, принимая бокал. Надеясь, что этот невысокий бармен, пока никто не видел, не плеснул туда отравы для крыс. — Или, как это сказать… «чертовски дерьмовый»? И какая же выручка у заведения со столь заманчивым названием, а?

Делая глоток, он усмехался. Конечно же, усмехался. Как тут не усмехаться, глядя на своего старого врага, которого не видел так много лет?

— Допивай и вали, очкастый, — пробормотал некогда сильнейший воин человечества, продолжив протирать и без того чистый стакан. Прищурив свой единственный глаз, оставшийся после битв, он посмотрел на стекло в свете ламп. — Я не видел тебя столько, сколько бы не видел ещё. Зачем пришёл?

Леви Аккерман, казалось, практически не постарел за прошедшие годы, хотя ему уже было точно больше пятидесяти. Волосы такие же чёрные и густые, и лишь едва заметный намёк на седину на висках выдавал возраст. Длинный тонкий шрам, пересекающий лицо, стал бледнее, но из-за этого создавалось чувство, словно Леви рисует его себе устрашения ради каждый день. Пара недовольных морщин, опущенные углы губ. Он остался тем же: неприятным, низкорослым и почти молодым.

«Маленькая собака — всегда щенок», — со снисхождением подумал Зик и спросил:

— Считаешь, я не захочу поглядеть на старых друзей? Посмотреть, чем вы тут живёте…

Леви скосил на него светло-серый, будто мутная стекляшка, незрячий глаз и отвернулся. Подошёл к другому клиенту: поговорив с ним, налил ещё выпить, протёр стойку и разделочный стол. Зик блаженно слушал музыку, смакуя виски, поймав странное, почти забытое им удовлетворение. Он и представить себе не мог, как это будет приятно — оказаться рядом с Леви Аккерманом, зная, что теперь тот не посмеет его убить.

Зик до сих пор не знал, почему тогда, тринадцать лет назад, сильнейший воин человечества так и не сделал этого. Он помнил только, как умер Эрен, сражённый титаном Армина Арлерта, а его огромная туша осыпалась в пыль. Крики, огонь, дым... забытье и боль — ничего непонятно. Зик был уверен, что умер, когда всё закончилось, но…

«Нет, капитан!»

Он разглядел что-то только тогда, когда услышал крик: напротив, почти нависая над его грязным измученным телом, стоял Леви Аккерман с занесённым над головой клинком. Лицо — полно ярости, секунды до удара, когда в глазах читается всё: и ненависть, и боль. И всё же сильнейшему воину не удалось закончить начатое — поперёк живота его обхватывал тот самый Армин Арлерт.

Зик не знал, зачем мальчишка ввязался в их старые счёты. Слишком старые, чтобы не заплатить сполна.

«Отпусти меня, — прошипел Леви, и хотя легко мог отшвырнуть Армина, как котёнка, всё равно не сделал этого. — Отпусти…»

«Не надо! — Зику показалось, что мальчик не кричит, а рыдает, хотя не видел его лица. — Больше не надо, капитан! Эрен сказал, что теперь это конец. Не нужно больше смертей…»

Потом мир стал тёмным — кажется, Зик отключился. Вокруг были разговоры и какая-то ругань, удушливый и горячий дым, наполненный пылью. И два силуэта — они решали судьбу, на которую её владельцу было уже всё равно. Только потом, в собранном наспех лагере, который соорудили выжившие на поле боя, сидя в одиночестве в мрачной палатке, застёгнутой наглухо, Зик спросил:

«Зачем?»

Армин, который в очередной раз попытался принести ему поесть, ответил не сразу. На миг показалось, что мальчишка уже и сам не знает, зачем делает это. Для кого старается быть хорошим? Кому теперь отдаёт свой должок? Зику было его даже жаль — он-то сам отлично знал, ради кого делал всё это и почему стал тем, кем стал.

У каждой цели своя цена.

«Потому что… потому что есть миг, когда нужно остановиться, — несмело, словно эти слова причиняли боль, сказал Армин, держа в ладонях чашку с холодным супом. — Вот и всё».

«Тогда меня удивляет, что твой капитан до сих пор меня не убил, — с сухой иронией ответил Зик, принимая чашку, решив уступить мальчишке хотя бы в этом. — Даже забавно. Остановиться всего за миг… Какого быть тем, кто не дал исполнить человеку его заветную мечту, а?»

Армин лишь грустно улыбнулся.

«К сожалению, это не в первый раз, когда я разрушаю чужие мечты, господин Йегер. А теперь ешьте суп».

— Так что тебе нужно?

Зик моргнул, поняв, что слишком ушёл в глубины воспоминаний. Светло-серый незрячий глаз Леви Аккермана вновь буравил его лицо.

— Я же сказал, что заглянул повидать друзей, — улыбнулся он, сделав глоток, и Леви скривился.

— Мы не друзья, — сказал он. Одна его сторона была почти обездвижена, и когда Леви говорил, казалось, что на его лице надета маска. — Ты бы никогда не выполз из своей вонючей норы, не будь на то причины. Говори, зачем явился.

Зик порылся в кармане, положил на стойку сложенный вдвое лист. Поставил сверху пустой стакан.

— Ещё двойной.

Леви хмуро посмотрел на него, но забрал и бумажку, и стакан. Зик перевёл взор на саксофониста, который, будто почувствовав что-то, поднял взгляд и удивлённо замер. Музыка потихоньку стихла. И только тогда стало ясно, кого именно она пыталась утешить: самого вспыльчивого в мире бармена.

Леви вернулся.

— Я без понятия, что это.

— Я тоже. — Зик взял свою двойную порцию, сделал глоток. — Хотя мне говорят, что это имеет некую связь с тем местом, откуда вы родом.

— Я не знаю. — Леви качнул головой и скосил взгляд в сторону, где саксофонист уже говорил что-то клавишнице. Музыка возобновилась, но послышалось лишь одинокое пианино. — И он тоже. Я надеюсь.

— Я и пришёл это проверить.

— Ты пришёл принести нам проблем, Зик Йегер.

— Ох, только давай не будем обо мне так громко. — Зик вежливо улыбнулся и разом осушил свой стакан. — Это всё-таки очень личное.

Саксофонист тенью отошёл к двери, которая находилась недалеко от стойки, кивнул за собой. Леви устало прикрыл глаза, но повёл плечом: придётся идти. Уже ожидая этого, Зик живо соскочил с барного стула и двинулся следом. Дальше подсобки, пахнущей чистящим средством и спиртом, дальше небольшого коридорчика через чёрный выход. Во дворе пахло мусором, сыростью и темнотой.

— Я глазам поверить не могу!

Оньянкопон первый полез обниматься: честно говоря, Зик ожидал чего угодно, но не этого. Неловко раскрыв руки, он позволил ему похлопать себя по спине, удивлённо отстраниться и улыбнуться; казалось, его зубы сияли в ночи, словно свет фонаря. Оньянкопон выглядел точно так же, как и десять лет назад, только слегка поднабрал в весе, приобрёл пару морщин в углах глаз и начал по-пижонски одеваться, но в остальном оставался прежним. А ещё искренне был рад видеть Зика, хотя тот уже забыл, каким могло быть это чувство. Когда кто-то, кто знал его в прошлом, оказывался ему рад.

— Я же сказал, что он не сдох, — мрачно сказал Леви, прислонившись к стене. Зик только теперь заметил на нём бежевый фартук, который, судя всему, должен был спасти одежду от грязной работы за баром. — Живой и здоровый, будто только вчера свалил. Хотя лично я не видел бы его столько же.

— О, прекрати, Леви! — усмехнулся Оньянкопон, вновь оглядев Зика с ног до головы. — Вы очень хорошо выглядите, господин Йегер! Знаете, раньше я думал, что вы смотритесь слишком взросло для своего возраста, но сейчас вы будто на своём месте. Как вы? Мы не виделись больше десяти лет.

— Сносно, Оньянкопон. — Зик присел на стоящий у входа большой ящик, достал из кармана пачку сигарет и спички; стряхнув огонёк, затянулся. — Живу. Как видишь, не так и плохо. Но сейчас у меня другое имя, я не хочу, чтобы люди знали, где я нахожусь, и попрошу вас тоже скрывать это.

— Я понял вас, понял, — живо закивал Оньянкопон. — Это ваше право. А зачем вы пришли? Что-то произошло?

— Тебе знакомо? — Леви протянул ему сложенную вдвое бумажку. — Бородатый пожаловал с этим.

Оньянкопон озадаченно развернул листик, с прищуром посмотрел на него в блеклом свете уличного фонаря; поджав губы, покачал головой.

— Нет, господин Йегер, я такого не видел. А что это?

— Сам ещё не понял. — Зик протяжно выдохнул дым, забрал у него свою бумажку и сунул её в карман. — Возможно, ничего. А возможно… что-то очень скверное.

Он наспех рассказал им, что услышал прошлой ночью от Карин Дюпье. Выражения их лиц говорили о том, что поверить в это было сложно, и Зик разделял их мнение. Но всё же Леви хмуро молчал, когда монолог был закончен.

— Это невозможно, — высказался за всех Зик, кивнув и стряхнув пепел в стоящую рядом урну. — И звучит, как бред. Я не могу представить, что на Парадизе обосновался какой-то культ, который пытается всеми способами возродить Эрена. Однако... могли они подумать о таком? — затянувшись, он пожал плечами. — Могли. Вполне представляю себе, как какой-нибудь безумный учёный, наследник этой вашей Зоэ, предлагает такой вариант.

— Ханджи никогда бы такого не одобрила, — грубовато ответил Леви. — Она обожала титанов, но желала их уничтожения. Её главной мечтой был мир во всём мире, а не... это, — он презрительно сморщился. — Они пытаются создать монстра.

— И всё же… я не понимаю, как это возможно, — тихо отозвался Оньянкопон. Его явно шокировала даже теоретическая возможность сказанного. — Разве сила титанов не подчинена божественной воле? Изначальному желанию Имир? Эрен умер в иных обстоятельствах. Он не хотел стать рабом, не хотел служить никакому королю, поэтому не мог встать на её место.

— Зато хотел отпустить её, — напомнил Зик, — и остановить силу титанов. По сути, всё из этого ему удалось. Какой ценой? Другой вопрос.

— Ты веришь в эти бредни? — резко спросил Леви, его оставшийся глаз недоброжелательно блеснул в полутьме закоулка. — Это сказки фанатиков, которые пытаются хоть как-то обосновать своё нежелание идти на контакт с внешним миром. Йегеристы запутаны, они в тупике. Если им не поможет это, то не поможет ничего… они так думают.

— Вы общались с Арлертом? — Зик вновь стряхнул пепел. Его ожидание отразилось в их молчании, и он добавил: — Я ничего не знаю о тех, кто уехал. Знаю, что живы, что иногда звучат по радио как независимый голос Парадиза, но больше ничего. Недавно слышал, будто йегеристы взяли их под контроль. Это правда?

Леви и Оньянкопон переглянулись. Вытянув эту паузу до неприличного, последний сказал:

— Всё… сложно.

Зик поднял бровь. Видимо, влез туда, куда не стоило. Или куда его никто не планировал посвящать.

— Меня не интересует, омлет им подают на завтрак или подтираются их лицами, словно дверными ковриками, — сухо сказал он, — я хочу знать, возможно ли то, о чём я услышал от этой девушки. Если это правда, то Арлерт будет в курсе. Должен быть… в курсе.

Оньянкопон глубоко вздохнул, а потом спустился по стенке на корточки. Тёмные руки с силой отвели назад короткие курчавые волосы, которые, казалось, никогда не росли.

— Армин почти не пишет нам, — признался он. Зик заметил, как Леви, сунув руку в карман, вытащил оттуда пачку сигарет, чиркнул спичкой — запахло пряностью гвоздичного табака. — Или ограничивается небольшими посланиями. Ничего особенного: как дела, всё ли нормально, у нас тоже всё хорошо. Иногда рассказывает, как у них с Энни, где они живут, как остальные ребята. Ни слова о йегеристах, Хистории или режиме. Мы даже не знаем, жива ли она. Королева уже давно не выходила в свет.

— Думаю, она просто рожает, — сухо отметил Леви; его палец щелкнул по сигарете, стряхнул на землю пепел. — Заняла позицию королевы-матери, этакой наседки, которая только и может, что плодить наследников королевской крови. Если то, что ты сказал, Йегер, правда, — он бросил на Зика внимательный взгляд, — и они собираются возродить титанов… то им понадобился её кровь. Много крови.

— Эрен не будет служить Хистории так, как служила своему королю Имир, — хмуро возразил Зик. — Это разные вещи.

— Знаю. Но такие люди, как наследники идей Флока Форстера, всегда захотят подстраховаться. На всякий случай.

— Думаете, их удерживают там силой?

— Вряд ли ребят отпустят погостить на материк.

— А как же мирный договор? — беспокойно спросил Оньянкопон, глядя то на одного, то на другого. — Они ведь обязались не причинять им вреда. И не предпринимать попыток к осуществлению угроз… несмотря на продолжающийся конфликт. Мы продолжаем поставлять к ним сырьё и технику, как того требует соглашение, продолжаем ступать навстречу. Я просто не понимаю их! — гневно добавил он, не сдержавшись. — Мне казалось, что это скорее столкновение интересов, чем принципов! Надеялся, что они задумаются. Почему они не пытаются открыться миру?!

— Открыться миру? — с усмешкой переспросил Зик. — А как ты попытался бы открыться тем, кого почти растоптал, стёр с лица земли? Что ты скажешь, глядя на покрывающую планету пустыню, которую сам же и создал? «Простите, мы больше так не будем»?

— Он прав, — неожиданно согласился Леви. — У нас есть право ходить по этой земле целыми только потому что мы дали ей отсрочку. Насколько та будет долгой — не наша проблема, но сам конфликт неизбежен. Примирения не будет. Парадиз не заинтересован в этом в первую очередь.

— Ну так что вы думаете? — кивнул Зик, указывая на карман, в котором лежало присланное ему письмо. — Элдия и правда могла пойти на такой шаг? И какого чёрта тогда приплетать сюда этих элиминаторов? Кому они вообще нужны?

— Как и сказала та девушка-агент, они могли просто попытаться отвести внимание властей, — неуверенно сказал Оньянкопон, оглянувшись на Леви. — И заодно дать вам понять, господин Йегер: мы здесь, мы видим вас. Они ведь в курсе, кем вы теперь работаете, а значит сможете заметить их знаки, понять, что это они. И возможно… начать исследовать их, искать зацепки. Вы не пытались?

— Нет. — Зик снова стряхнул пепел и качнул головой. — Делать мне нечего. Я не хочу играть в эти игры.

— Тебе придётся, — строго сказал Леви, — иначе тебя заставят.

— Или что? — тот глумливо изогнул губы. — Меня мучительным образом убьют? Будут пытать до скончания веков?

— Вам нельзя быть таким снисходительным к этому, господин… — начал было Оньянкопон, но закрыл рот, когда скрипнула дверь чёрного входа. Из проёма сначала появилась пышная курчавая причёска, узлом подвязанная на макушке, потом — красивое лицо молодой темнокожей женщины.

Зик замер, так и не донеся сигарету до рта.

— Бьянка?.. — Оньянкопон растерянно моргнул. — Что случилось?

— Вас долго не было, — с вкрадчивым осуждением сказала та, по очереди глядя на каждого. — Люди скучают, а я уже не могу делать вид, что знаю больше двух сольных партий…

И вдруг остановилась, увидев Зика. Их взгляды пересеклись.

— Прости, милая. — Оньянкопон улыбнулся, заставив её выйти из-за двери, пусть и не сразу, с заминкой. Преодолев удивление, Зик тоже встал, выбросив окурок в урну. — Это мой старый друг, Бьянка. Мы с господином Аккерманом не видели его много лет, он недавно вернулся в город. Его зовут…

— Георг Руффель, — с улыбкой представился тот, протягивая ладонь. Бьянка уставилась на него с злым недоумением. Он хмыкнул: — Неужели дама не любит рукопожатий?

— Дама просто не доверяет чужакам, а так это самая приятная женщина на планете. — Оньянкопон рассмеялся и поцеловал её в висок. — Это моя невеста, кстати. У нас свадьба через два месяца.

— О. — Зик глумливо вскинул брови. — Поздравляю. Я сразу заметил, что в этом заведении… как вам сказать… витает женская рука.

— Если моей руки тут не будет, один будет басить своей неугомонной музыкой целую ночь, словно сумасшедший, а второй — однажды кого-нибудь треснет бутылкой по затылку, — с неожиданной резковатостью для столь симпатичного лица сказала Бьянка. Леви спрятал улыбку, выдохнув дым под низкую крышу бара.

— Я уже почти научился управляться с гневом, — добавил он, но та будто его не услышала. Её цепкие тёмные глаза осматривали Зика, но он спокойно выдержал этот взгляд.

— Я будто бы знаю вас, — с прищуром сказала она. — Разве нет? Видела в южном районе. В неблагополучной зоне. И не один раз.

— Полагаю, вы обознались. — Зик натянуто улыбнулся. — Ваш жених ведь сказал, что я приехал недавно, верно? Так что… — он с любезным выражением снял шляпу, — не буду больше вам мешать, господа. Но хочу знать, если будут новости от наших общих знакомых. Хорошо?

— Хорошо… — Оньянкопон неуверенно оглянулся на Леви, а потом добавил: — Впрочем, мы сможем прислать вам кое-что. То, что вам будет интересно.

— Что? — уже застёгивая пальто, спросил Зик. Леви выглядел недовольным, но, словно поняв, что иного варианта нет, кивнул.

— Письма, — с оживлённым блеском в глазах пояснил Оньянкопон. — У нас остались письма от наших старых друзей.

Зик распрощался с ними, обменявшись с Бьянкой острыми взглядами, и без лишних слов ушёл в темноту ночи. Через небольшой дворик к проходу на улицу, в мрачную подворотню, а оттуда — к успешно пережившему Гул метро. Он улыбался. Забавно, что из всего Нью-Либерио ему удалось встретиться с ней именно здесь, в компании его старых знакомых. А ещё до сих пор поражался, что кто-то в здравом разуме решил потратить государственные деньги, выделенные в благодарность за спасение человечества, на покупку заведения со столь нелицеприятным названием. «Чертовски дерьмовый день»…

Впрочем, вдруг осознал он, засовывая руки в карманы пальто, после того, что случилось в тот год, иначе это место никак нельзя было назвать.

***

На следующий день Зик решил начать с самого сложного — допытаться у босса о том, что происходило на обрушениях строительных лесов за последние полгода, а лучше — десятью годами ранее. Действовать предстояло аккуратно, не вызывая сомнений. Вито Марселлес был человеком подозрительным, бывшим матёрым журналистом, который работал в «Новом времени» ещё до всей этой суеты с титанами. А ещё ненавидел предрассудки, как сказал однажды Самир, и потому стопорил всё, что мог считать опасным для репутации издания — пустые выводы, сомнительные источники, недостоверные сплетни. У него была простая политика: грязь и сопли, но никакого дерьма. Потому что дерьмо воняло дольше, чем поражало на вид.

— Чего? — гаркнул Вито, держа во рту сигару, быстро-быстро набирая текст на печатной машинке. Кабинет был наполнен дымом, духотой и непрерывным клацанием клавиш. — Я тебя не звал, Руффель.

— Я знаю, босс. — Зик без приглашения присел на гостевой стул, зная, что Вито ценит учтивую наглость в людях, и сразу перешёл к делу: — Я подумываю взять на себя дела об обрушениях лесов на стройках. После того, как съездил туда недавно. Вы же в курсе, что их было не менее десяти за последние четыре месяца?

Вито кратко взглянул на него, выпустил изо рта дым и спросил:

— И что?

— Мне кажется, это неплохой материал для статьи, — невинно продолжил он. — Халатность поставщиков, выплаты пострадавшим, плохое качество материалов… Красота, разве нет?

— Скука, — отрезал тот, одним жестом сдвинув каретку на печатной машинке. — Я знаю, что ты любишь темы поперчёнее, Руффель. Вдовы солдат, безногие инвалиды, забастовки рабочих — всё в таком духе. Чем тебе сдалась эта стройка? Неужели и правда так заразился ей, когда был там в последний раз? — он грубо рассмеялся, передвинув сигару из одного угла рта в другой. — Нет.

— Это не вопрос, босс, — спокойней начал Зик, сразу сменив тон. — Я хочу взять эту тему. Буду работать сверх обычных задач, если вам так угодно, но мне нужна наводка. Узнать, к кому обратиться и где порыться в поисках деталей. За последние полтора года из издания ушли на пенсию несколько журналистов, которые в том числе занимались этим, и я решил, что…

— Нет. — Вито глянул на него остро, цепко. Тёмные глаза, маленькие, как у дикого кабана, смотрели безотрывно. — Ты услышал меня, Руффель? Пошёл вон.

Зик выдержал этот взгляд. Желваки заиграли, челюсть двинулась. И всё же он отступил. Потому что всегда знал, когда стоит остановиться.

— Хорошо, босс, — тут же меняясь в лице, Зик хлопнул себя по коленям и встал. — Слово начальника — закон. Продолжу писать о безногих и вдовах конца войны.

— Вот и пиши. Кстати, что там с Пиннер? — Вито вернулся к печатной машинке. Кабинет вновь наполнил звук отчётливых и быстрых щелчков. — С её письмами?

Зик остановился, уже будучи на пороге, и помолчал.

— Старуха, как вы и сказали, выжила из ума, — наконец ответил он. — Я просмотрел все конверты, которые она мне отдала, но там ничего нет.

— Совсем ничего? — Вито недоумённо нахмурился, вытащив сигару изо рта. — И свидетельств того, что её сынок бывал на Парадизе?

— Совсем нет. — Зик улыбнулся, только теперь обернувшись. — Я думаю, старуха писала их, пока ждала сына, пыталась чем-то унять тоску, а потом просто поехала крышей. Я бы больше не работал с ней, босс. Она дала газете достаточно информации для статьи. А вот ложная, полагаю, будет нам не на пользу. Это же политика нашего издания.

— Да-да… Точно, — ворчливо отозвался Вито, вновь утыкаясь взглядом в печатный лист. — Тогда разбирайся с ней сам, Георг. И я надеюсь, что после публикации выпуска старуха не будет звонить нам и вопить о том, что мы что-то не написали про её дорогого сыночка. Отвечать будешь головой. Понял?

— Безусловно, босс. — Зик слегка поклонился, подобострастно закрывая за собой дверь. — Я всегда отвечаю по своим долгам.

Он ступил по общему залу, наполненному шумом разговоров, привычным запахом кофе и свежих чернил. Самир ожидаемо стоял у кофейника, глядя на суетящуюся около стола Грету, и её серая узкая юбка, плотно обтягивающая бёдра, явно привлекала его внимание куда больше эспрессо, который он держал в руках.

— И твои горы… они выше, чем холодные вершины Альпин… — невнятно подпевал Самир, машинально поднося стаканчик ко рту. — Твои горы… в твоей расстёгнутой блузке…

— Самир. — Зик окликнул его сразу же, как подошёл. — Твой отец же работал на стройках во времена элиминаторов?

— А? — тот вздрогнул от неожиданности. — А… ну да. Я же говорил тебе.

— Помню. Долго работал?

— Он строил дома всю свою жизнь, ещё до катастрофы. Работать начал, как только мы сюда приехали. А что?

— Поедем. — Зик надел шляпу и кивнул в сторону выхода. — Мне нужно задать ему пару вопросов.

Они вышли из здания редакции так быстро, что Самир даже запыхался. Застёгивая пальто, он нагнал Зика уже на стоянке и воскликнул, глядя на него поверх крыши служебного автомобиля:

— Погоди! Ты выпросил у Вито разрешение на статью?

— Нет, — тот открыл дверцу машины и залез внутрь. — Он не дал. Я сегодня всё утро искал в архиве статьи за последние два года насчёт этих обвалов, но текст — как кастрированный хозяйкой кот. Пустой, безликий. Да и все, кто писал об этом, были уволены или давно ушли на покой. Тебе не кажется это странным?

— Да ладно тебе, Георг. — Самир пристегнулся, без лишних возмущений заводя мотор. — Неужели ты думаешь, что это какой-то заговор? Вито, конечно, мудак, но вряд ли состоит в тайном обществе, которое отвечает за истребление особо любопытных журналистов в угоду планам элиминаторов. Смешно звучит!

— Может… и не состоит. — Зик задумчиво щурился, пока они выезжали со стоянки. — А может просто оберегает своих. Он не думал, что меня это заинтересует, учитывая, что я был на той стройке в первый раз. Никаких свидетелей, отсутствие жертв… «скука», верно? И босс прав, я действительно не зацепился бы, если не ряд совпадений. Мне кажется, он просто не дает никому копаться в этих делах. Простая сводка — и ничего больше.

— Может, он поменял политику поиска информации?

— Или его однажды кто-то очень сильно прижучил, и с тех пор он осторожничает, — потирая подбородок, пробормотал Зик. — И дело не только в том скандале с южно-восточной общиной... Что-то ещё произошло в те года. То, что выбило его из колеи.

— Или Вито просто постарел и стал толстым сальным быком, едва влезающим в своё кресло, — посмеялся Самир, а потом покачал головой. — Я, конечно, познакомлю тебя со своей семьёй и отцом, Георг, но не думаю, что дело стоит того. Просто те идиоты, которые раньше мнили о себе слишком много, вернулись, вот и всё. Скоро их поймают, — он говорил так, словно и сам уже был не рад, что навёл его на эту мысль. — Да ладно тебе! Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы, приятель. Ты мне нравишься. Тем более здесь, на нашей чертовски грязной работе… Будь аккуратней, хорошо?

Зик ничего не ответил ему, глядя в окно на проплывавший за приоткрытым стеклом город, солнечный и ясный после очередной порции обеденного дождя. Нью-Либерио редко был таким: словно сошедшим с холста акварелиста, написанным прозрачно и тонко. Будто и не существовал вовсе.

Самир жил в той части города, где обосновалось поселение выходцев из восточных стран, иммигрировавших после катастрофы. Долгими годами они помогали отстраивать Марли, а теперь стали её частью, и потому на их улицах бывало порой так душно, словно местные жители везде носили с собой жар. В воздухе пахло потом, горьким табаком и специями. Зик пробирался через наполненный горожанами рынок, едва удерживаясь, чтобы не поморщиться от всего этого многообразия. А ещё замечал, что все окружающие ниже его как минимум на голову. Самир заметил вопрос в его глазах и усмехнулся.

— Не удивляйся. — Он умело проталкивался мимо галдящих на чужом языке прохожих. — К пожилым мы относимся с уважением, поэтому они сидят по домам и наблюдают за детьми возрастом где-то до тринадцати лет. Учат их всему, как меня учил когда-то мой дедушка. — Самир приподнял шляпу и шумно выдохнул. — Уф-ф, ну и погодка!

— Получается, все, кто старше тринадцати и младше примерно шестидесяти сейчас работают? — заключил Зик, давая проход каким-то смуглым мальчуганам, которые с хохотом пронеслись мимо него, словно полевые зверьки. — Так вот почему тут одни старики и дети?

— Да. К старости мы увядаем, в молодости — только растём. Высоки те, кто здоров и полон сил.

— Ты, значит, исключение? — с улыбкой спросил Зик, на что Самир лишь рассмеялся. Он и правда был скромен ростом.

Лачуга его семьи, которая находилась среди таких же небольших домишек, была словно вбита в пространство между хибарами. Будто кто-то, выстраивая этот район, брал в руки кубики и тесно прижимал их друг к другу, сдвигая крыши, окна и даже ступеньки крылец. Самир скинул с ног рабочие туфли, едва они вошли в прихожую, а Зик остался, с изумлением глядя на множество обувных пар чёрного цвета, которые, словно рассыпавшиеся семечки, усеивали пол.

— Тут живёт двенадцать человек, так что не стесняйся, — пояснил Самир, в одних носках ступая к двери. Обернувшись на застывшего у двери Зика, удивился: — Не хочешь разуваться? Ну ладно, заходи так. Хотя о чём можно говорить с человеком, который боится собственных ног…

Они неторопливо спустились по узкой лестнице в глубины дома. Стены — шершавые, словно выдолбленные из камня, коридоры и дверные проёмы — почти касаются плеч. Внизу их ждала полутёмная гостевая, усеянная сидениями, подушками и лежаками такими низкими, что, казалось, были созданы для детей. Посреди комнаты — длинный узкий стол, дрожащие в подсвечниках огоньки в лампадках. Казалось, что даже в самую суровую зиму тут можно было сопреть от жары.

Зик тут же снял шляпу, расстегнул пальто и пиджак, а Самир, открыв удивительную способность голосить громче прежнего, крикнул что-то на своём языке вглубь дома. Издали, внутри стен, послышался детский визг — значит, там есть и другие комнаты.

— Теперь тебе придется познакомиться со всеми моими, — улыбнулся он, — терпи, они любят гостей.

Зик не думал, что для того, чтобы просто поговорить с Лурье-старшим, ему предстоит узнать каждого из их родни, но приличия ради сохранял молчание. Он всегда чувствовал себя некомфортно, если дело касалось других семей; будучи человеком, которому с собственной не повезло, Зик испытывал в такие моменты странную душевную глухоту вперемешку с завистью. Эту зависть он топил, гнал от себя, как уличное животное, которое почему-то увязалось за ним в подворотне. И всё же не смог избавиться до конца. Ему потребовалось много лет, чтобы втолковать себе: «Для тебя это невозможно, и никогда не могло быть таким». И всё равно, когда он видел счастливые лица людей, что назвали себя семьей, то испытывал едкий, пожирающий нутро цинизм, который прятал за внешним радушием.

Вот и теперь вежливо улыбался, едва Самир представил его своим братьям и сестрам. Те по очереди высыпались из узких дверей комнат, словно выводок дворовых котят. Все — смуглые и низкие, разного возрастного калибра, и явно не понимали ни слова из того, что отвечал им Зик.

— Они не знают марлийского, — заключил он, когда Самир уже провожал его внутрь, оставив родню возбуждённо голосить в гостиной. — Сколько вы живёте здесь?

— Мы переехали сразу же после бедствия, — сказал тот, лавируя меж бесконечных комнатушек и уголков дома. — Мне было тогда четырнадцать. Нашу родину растоптали, и мы, в поисках лучшего света, перекочевали сюда. Многие из тех, кого мы помнили, постарались найти лучший мир. Кто-то достиг его, кто-то нет… а иные так и не сошли с пути. Я не знаю даже, где они сейчас.

— Твои братья и сестры совсем не выходят из этой части города?

— А зачем? Пока не работают, пусть остаются, помогают в доме и живут среди своих. Когда придёт время, они уйдут, и тогда возьмут от внешнего мира всё, что им нужно. Если мир позволит, конечно же.