Глава анти28. Новые веяния (1/2)

Мы с Глебом сидим на школьном стадионе. Горячие от солнца покрышки, чёрные, как и само солнце в моих глазах — не по виду, по смыслу.

Я предупредила Глеба, что в первый день летней практики нас отпустят пораньше, а дома соврала, что придётся, наоборот, задержаться. Минут сорок для разговора выгадала.

Паршиво он сегодня выглядит — как будто не спал пару ночей. Хлопковая кофта с капюшоном надета прямо на майку, не застёгнута даже, подол и рукава в пятнах клея. Тень от капюшона только делает синяки под глазами отчётливее.

— Знакомо ощущение, что события колошматят тебя о стены в узком проходе?

— Знакомо, — вздыхаю я.

Глеб засовывает руку в один из нашитых на штаны карманов, отстегнув пуговицу. Я с любопытством вытягиваю шею. Из кармана появляется калькулятор, но не такой, как мой школьный, а с кучей непонятных кнопок. Переливается тёмной лужицей солнечная батарея. На боковине свежий скол, как будто калькулятор недавно роняли.

— Он может генерировать случайные числа, — поясняет Глеб, нажимая несколько кнопок. — Например, от одного до двадцати, вот, смотри.

На экране возникают цифры. Пятнадцать.

— А девятнадцать часто выбиваешь? — интересуюсь я.

— В том-то и дело. Не получается. Вообще.

Глеб яростно жмёт на кнопки, но экран выдаёт что попало, кроме заветного числа.

— Не понимаю, — признаётся он, отправляя калькулятор обратно в карман. — Мы начинали с песней абсолютной свободы на губах. Мир плясал под нашу дудку. А теперь чего? Я не могу ничем заниматься. Вот хочу обдумать, что с Енле случилось — а не получается. Ещё и Фатум на меня будто ополчился, везде вижу какие-то запреты, упрёки, но параллельно идут требования действовать скорей, а как именно — об этом Фатум не говорит.

— Та реклама мобильной сети, да? «Ускоряйся, не то проиграешь», где на фоне лиса бежит.

— Она самая. Прям на каждом шагу натыкаюсь. Но это ладно, смотри, что было на днях. Принесли мне тушку на заказ, пошёл в строительную лавку за клеем, а по дороге перебирал наш последний разговор с Енле. Так вот, лавка средь бела дня на замке, поверх двери вывеска. Не нормальное «закрыто», а написано дословно: «Не лезь, куда не просят», прикинь?

Глеб неопределённо вертит ладонями, как будто лепит большой ком.

— У меня ощущение, будто мы все забрались в какой-то прозрачный шар, знаешь, как для хомяков продают. Вот он катится, а я в нём спотыкаюсь, валюсь вверх тормашками, и есть только один способ избежать боли — подгребать лапами в заданном направлении. Наяда, где мы ошиблись?

Я не отвечаю — ему не нужен мой ответ. Вытянув ноги, разглядываю носки туфель. Его пыльные берцы рядом. Глеб продолжает жаловаться в пространство:

— В чём моя вина, неужели я где-то уподобился человеческой твари? Так разразись надо мной грозой, чтобы я знал, только не молчи на меня! Я так больше не могу, — признался он, взглянув на меня. — Не вижу правильного решения этому испытанию, если честно. А найти его надо, если мы хотим возрастать в Бездне дальше.

Возрастать в Бездне. Ну и выражения у него, но лучше ведь не скажешь. Это значит — ну, что-то типа, воплощать пустотный смысл всё лучше и лучше. Быть крутым хищником, если совсем просто. Только вот не вижу, чтобы нам это давало больше свободы, веселья и любви. Зато усомнившихся ждёт смерть. Очень круто.

Но я не объясняю этого Глебу. Я просто протягиваю ему телефон.

— Вот самое последнее сообщение от Енле. Ты крути, до конца крути. Я вот не долистала, поэтому не сразу поняла, о чём это.

— «Уходи и ты». Я тоже не врубился.

Не могу же я сказать прямо? Он взбесится и не воспримет. Если воспримет — ещё больше взбесится, тупо от страха, как Зря-Чей ранее.

— Он мне кое-что сказал на вокзале. Мол, не уверен, что у нас когда-либо был выбор. Потом уже были те слова про тень, про честные ответы, когда вы созванивались. Под конец — «уходи и ты».

— Ну?

— Он решил уйти из стаи, причём это для него стало настолько важным, что он желал того же мне.

— Не понимаю.

Вздохнув, я выдаю Глебу кусочек разгадки:

— Лисик понял, что у нас нет выбора.

Глеб непонимающе смотрит на меня.

— Так. Ну и что?

— Как это — «ну и что»? Мы способны ходить только тропой Фатума с тех пор, как стали отбрасывать звериную тень, иначе Фатум нас уничтожит. Мы не можем решать, как нам проводить время, как поступать... О праве на ошибку я вообще молчу! Это нормально, по-твоему? Мы любимые дети Пустоты или расходный, нафиг, материал?

— Ты разве, — тяжело произносит он, — не понимаешь? Не ощущаешь? Это же дар наш.

Я действительно не въезжаю. Думала, он испугается — но Глеб будто даже обрадован. Вон, нос задрал, смотрит на меня сверху вниз, типа с достоинством.

— Мы — не люди, Наяда. Мы дети Бездны, путь наш предопределён. Значит, для тебя это до сих пор были пустые слова, да? Как для всех этих... Ирае и прочих. Цивилы драные... Ну так я тебе объясню, Наяда!

Он наклоняется ко мне. На миг мне кажется, что его шершавые пальцы тянутся к моему горлу, но Кобра лишь подцепляет лямку сарафана.

— Предопределённость означает, что мы не можем отказаться от высшей доли — и тем самым выше черни. Величайшие мечты людей не краше звезды над свинарником, но даже такая ерунда не сбудется для них. Посредственности, они всю жизнь проводят в своей грязи, не двигаясь ни вверх, ни вниз! А мы обречены достичь Бездны, совершенства разрушения, мы неспособны усыпить свою нелюдскую душу, мы чахнем без своей мечты, мы...

Я пытаюсь отодвинуться, но Кобра держит крепко. Как с ним спорить? Ещё ударит! Выдавливаю из себя только:

— Если не учитывать ощущения, то по чистой логике получается какой-то бред.

— Логика? Шоры на глазах черни! Истина и есть бред, бред и есть истина, в разложении разума — полная свобода!

— Знаю, знаю! Выслушай меня, а? — прошу я, выворачиваясь из его руки. — Ну хорошо, вот голуби дохнут, вот какие-то мясные рабы рисуют граффити, образы разные возникают в рекламе и музыке — а развитие где? Это ж декорации. Толку от них мало, раз люди не торопятся освободиться и выбрать смерть. Наоборот, пугаются и прячутся, стремятся заблокировать наше влияние, запреты какие-то придумывают.

— Тебя это пугает? — саркастично осведомляется Глеб.

— Меня от этого воротит! Мы говорим, что несём благие преобразования, разрушая лживое людское, чтобы все, кто может, стали сильнее и ближе к Праматери. Но каким образом становится сильнее тот, кого лишают воли, скажи мне? Как полюбит тот, кого очаровали и привели к любимой насильно?

— Вот так и полюбит. Что тебя смущает? На войне все средства хороши. А что до результатов, так Зря-Чей верно сказал: надо пустить волну, дальше всё начнёт рушиться по инерции.

— Зря-Чей нас покинул.

— Значит, его любовь была слаба, — рубит Глеб. — Слишком самолюбив оказался. Да и вообще какой-то мутный. Барыга паршивый.

Я цокаю языком: хорошенький пример братской любви. Глеб не слышит, он уже завёлся:

— Знаешь, где он сейчас? Перебрался ближе к столице, я с Эфой списался — она рассказала. Остальные меня тупо игнорят, интересно, почему это вдруг? Всё Глазова работа! Книгочей выискался, алхимик драный! Бравировал своими великими познаниями, а у самого чуйка к воле Бездны мизерная.

— Погоди, погоди. У Зря-Чьего нет чуйки? Не обижайся, но не зависть ли это? Мне казалось, он так хорошо понимает принципы Фатума.

— Зависть, у меня? Я чист от этой суеты! Принципы, вот именно — принципы! Всё его понимание — из головы, а не из сердца. Стопудово он наговорил ребятам из столицы или северной стае, какие мы лохи, что потеряли соратника, поэтому со мной и не хотят общаться. Ничего-ничего. Ему ещё влетит за то, что грязь разводит, но Глазок слеп, как филин, когда дело касается избегания страстей человеческих. Говорю же: чуйки нет. Без понятия, с какой личной целью он к нам привязался, а самое смешное, что теперь ему не уйти просто так.

— Может, и не наговаривает, — робко возражаю я. — Может, он просто испугался, что на всех нас теперь падёт наказание.

— И почему же наш запредельнейший Шаман только сейчас допёр, что предатели будут наказаны? Милостью Бездны он научился петь свою песню, но всё равно описывал движ ворохом философских терминов. Тьфу! Потому что мыслит, а не чувствует. Какая разница, как называть — антилогос или нигредо, если главное — всегда слышать, о чём поёт тебе Бездна. Лично тебе, понимаешь!

Глеб бьёт себя кулаком в грудь, лицо раскраснелось, как от страсти.