Глава 24. Тектонический разлом (1/2)
Придя домой, Илья растянулся на бабкином диване. Нет — сперва включил телевизор, а затем лёг ожидать неизбежного, в ужасе пряча лицо в ладонях.
Вот теперь он абсолютно точно попал.
Телекамера поймала его, как птичку в клетку, чтобы понести по всем улицам напоказ, как на ярмарке. Точнее, по каждой квартире, где смотрят городские новости.
От известности добра не жди. Заговоришь теперь с леммингом, а тот спросит: да ты, никак, тот парень из телека! Нёс какую-то муру про войну, про врагов, а под конец вообще испортил художнику мероприятие — поди, крыша протекает? А то ещё Арт подошлёт кого-нибудь из знакомых пересчитать рёбра предателю.
Жаль, что они не объяснились... Хотя чем Илья, который закрашивал граффити, лучше мужиков, которые сломали инсталляцию? Ничем. Он предатель, всё верно.
Полина, небось, вообще перестанет с ним знаться — решит, что он слишком странный даже для неё. Как её спасать тогда? Позвонить бы ей сейчас, узнать, что крутится в её умной лохматой головушке. Повидать бы: услышать ломкий смех под угловатые жесты — опять дикарь нелепицу сморозил... Одна встреча осталась до экзаменов, а там ещё неизвестно, захочет ли Полина тратить лето на его чудачества или предпочтёт замкнуться в себе — вернее, в своём умвельте, где звучат хриплые песни, а воздух подёрнут не серебром, а серым дымом.
Мышцы горели всё сильнее. Те фанерные щиты только поначалу казались совсем лёгкими.
Тем временем, рекламный блок закончился, и местный канал принялся транслировать кабельные музыкальные передачи. С помехами и шумом, но, по крайней мере, будет на что отвлечься до выпуска новостей.
Cтарый добрый «Фристайлер», где парниша с дредами покорил город нажатием плеера, сменился нежной французской песней. Клип про мультяшную рыжую девочку с овечкой почти убаюкал Илью, но следом включили трек потяжелей. «No sleep until finding the answers», чётко расслышалось в мешанине звуков. Фраза срезонировала. Илья повернул голову к экрану, столкнувшись с острым взглядом черноволосого певца.
Бледный, с угольным контуром вокруг глаз, рокер походил на вампира.
Ну и что? Нельзя же судить сплеча, как те вояки-погромщики. Обычная эстетика, ничего вредного тут нет. Вороньи перья у солиста в волосах — изобретательно, а? Полине такой стиль понравился бы! Глаза, залитые чёрной краской... Ну... Она бы сказала, что это символ внутренних переживаний героя песни, его отчаяния, отстранённости от прочих людей. Жаль его, конечно...
«I’d rather kill myself, than turn into their slave», — выкрикнул парень на экране. Хлёсткий взмах руки — два пальца к виску, к уголку озорного прищура. Выстрел!
Придя в себя, Илья издал нервный смешок. Макушка гудела — он въехал головой в поручень дивана, потому что рефлекторно опрянул. Надо же, шуганулся так, будто стрельнули в него самого, взаправду, в самое сердце.
— Уже в собственном доме нельзя от вашего вороньего умвельта спрятаться, да? — бросил он экранному трагику, пытаясь отшутиться перед самим собой.
К моменту вечерних новостей Илья ощущал бóльшую разбитость, чем на своих ежедневных городских дежурствах. Заслышав долгожданную заставку, он резко сел, отчего поясницу тут же пробрало.
«Скандальное происшествие на открытии нового арт-центра!»
Дальше эстафету перехватила уже знакомая ему девушка-репортёрша:
— Нападавшие уничтожали работы, а один из участников был избит. Как оказалось, среди погромщиков имелись члены клуба исторических реконструкторов. Один из них задержан, по показаниям избитый оскорблял его...
Илья ожидал, что сейчас выведут кадры побоища, но вместо этого на экране возникло начало выставки: безобидные картинки с первого этажа. Только затем — съёмки со второго. Крупные планы на больную живопись. Вон зацепили Арта, он при виде оператора тут же натянул пёстрый капюшон по самый подбородок. Дружелюбный голос репортёрши — перечисление фамилий. Крупный план на эксперта-концептуалиста в очках.
Вот сейчас.
Сцена сменилась. Теперь на экране топтали изрисованные холсты.
Вот-вот. Ну же, скорее, не мучайте!
Однако на экране вновь появилась студия, и милая дикторша сообщила:
— Свои комментарии даёт главный редактор журнала «Культурное обозрение».
— А как же... — озадаченно проговорил Илья. Куда девали его комментарий-то?
Теперь показывали крашеную в блондинку женщину при костюме. Выражением лица она напоминала Анну Авдеевну один в один. Нарочито уверенное такое лицо.
— Нападение исторического кружка — с позволения сказать, ролевая игра. Эти люди ведут себя так, словно им известны представления древних людей о патриотизме и праведности. Однако что такое патриотизм, как не очередная ролевая игра, ха-ха... Ни один истинный патриот не воспротивился бы против этой выставки, явно посвящённой... Э-э... Хрупкости человеческой души под давлением тоталитаризма!
— Чего? — пробормотал Илья, чувствуя себя последним дураком. Он не меньше часа пробыл в арт-центре, но ничего подобного не заметил.
«Директор кружка реконструкторов не согласен с таким мнением...»
Очень усталый человек, потирая тонкую переносицу, отмахивался от микрофона, говоря:
— Не все эти люди — наши участники, и вообще за пределами клуба они могут заниматься, чем угодно. Хулиганская выходка? А выдавать политпропаганду за живопись — не хулиганская выходка? Мы ещё сами в суд подадим, вы не волнуйтесь!
Илья только сейчас понял, что ни поступок, ни речь его в репортаж так и не попали. Их вырезали. Канули они в никуда, в тектоническую щель между расходящимися плитами воззрений.
Кит журналистики отцедил насилие и полакомился им, а всё остальное выплюнул.
Дальнейшая экранная болтовня уже не интересовала его. Оставив телевизор включённым, он отправился на кухню сделать себе перекус. Когда он снова вошёл в комнату с тарелкой бутербродов, показывали старенькую женщину музейного вида.
— Отрицая всё былое, можно только перевернуть его! От этого акта не рождается ничего нового! — убеждала она, дрожа подбородком.