Глава 19. Пена и щёлочь (2/2)

Над этой суетливой разноголосицей царила единая серебристая нота, так хорошо знакомая. Утреннее солнце вошло в полную силу, но не главенствовало — был ещё некий свет, прозрачнее и ближе солнца. Везде и всегда он существовал, не угасая. Ночью и днём. Ни в горе не покидал, ни в радости, лишь замечать его забывали.

Как странно. То самое, что сегодня утром Илья вспомнил как отдалённое место, родину за пределами бытия — оказалось повсюду вокруг. Как же он упустил? Ведь именно это снизошло на него в крещении. Именно такой совершенный свет он заметил в троеличьи, найденном среди хлама. Не познай он такую встречу сам — не поверил бы. Как же у него из мозгов-то вылетело?

Неважно. Теперь всё будет хорошо.

Только... Надо ещё в милицию сообщить.

Теперь вопроса о том, необходимо ли это, почему-то не возникало. Такой поступок соответствовал закону и нужен был хотя бы для очистки совести. Но звонить с домашнего номера... Тут же Илья вспомнил: у него же карточка на таксофон ещё не вся вышла! Он вышел в коридор, выдвинул верхний ящик тумбочки. Среди неизвестно что открывающих ключей, старых билетов, пуговиц и пакетиков, под клетчатым носовым платком нашлась пластиковая карточка.

Секунду Илья любовался цветущей веткой сливы на её лицевой стороне, затем упрятал в карман джинсов. Повинуясь внезапному импульсу, затолкал туда же носовой платок. Накинул куртку, сунул ноги в кроссовки и отправился искать телефонную будку. Обычно-то он не обращал на них внимания, да и проредили их в последнее время — видимо, пейджеры и мобильники оказались удобнее.

Будка нашлась на перекрёстке возле закрытого универмага. Внутри кабинки пахло застарелым дезинфектором. Илья снял трубку с рычага, вставил карту и одним махом, как в воду головой, набрал «ноль-два». В трубке зашипело, квакнуло, затем послышался сонный мужской голос.

— Дежурный слушает.

— Разрешите обратиться!

— Что у вас?

— Я хотел бы сообщить, что знаю человека, который способен устроить групповое самоубийство. Не знаю, где и как, но он точно собирается это сделать.

— Так, продолжайте.

— Он ростом где-то метр семьдесят пять, — начал перечислять Илья, — длинные рыжие волосы, носит шляпу и длинное пальто, с ним тряпичная сумка, на неё нацеплены значки такие кругленькие, а самое главное — у него глаза разного цвета, зелёный и ярко-красный.

В ответ на это послышался тот самый звук, которого Илья боялся: сдавленный смешок. Всё же он попытался убедить дежурного:

— Этот парень совершенно серьёзно настроен, честное слово. Иначе зачем бы я вам звонил?

На той стороне кашлянули.

— Молодой человек, ну откуда я знаю, для чего вы звоните. Может, это розыгрыш. Может, вы хотите подставить своего дружбана, понимаете ли. Нам кто только не звонит! Хулиганы всякие, сумасшедшие.

— Я не сумасшедший! — выкрикнул Илья, тут же ужасно смутившись. — Извините. Раз так, вы просто запишите, пожалуйста, его приметы, хорошо? На всякий случай. Это очень важно, поймите.

— Не нервничайте так. Я всё записал. У нас каждый звоночек всё-таки регистрируется, мы обязаны реагировать... Согласно ситуации. Вот будет ситуация, мы отреагируем, понимаете? Я ваши, так сказать, показания к сведению принял. Больше ничем не могу помочь, до свидания.

— Спасибо большое, извините, до свидания, — сказал Илья. Трубка грохнула о рычажок. Тяжёлая, а на сердце ещё тяжелее. Вот и сделано.

Казалось бы, время радоваться победе над противником, но в том-то и дело, что не получалось видеть в нём противника — в открывшемся, протянувшем руку, назвавшем имя.

Это что же получается — он напал на хищника в ответ, хотя его дело — зверьков отлавливать. Имеет ли он вообще право вмешиваться? Может, всё идёт так, как должно. Вон, в природе волки санитарами считаются... Некстати всплыло в голове: «Хотелось бы, да я права такого не имею».

Упущенная девушка-лемминг, знать бы, что с ней стало.

Мысли были трудные, но тревога не спешила возвращаться. Илья не забывал подставлять лицо солнцу и осматриваться по сторонам. Вот навстречу идёт женщина, с ней за руку — маленькая девочка с рюкзачком. Наверное, идут в садик или школу. Они спорят о чём-то, но это просто часть жизни, поэтому они — до сих пор люди. Здорово же!

Поравнявшись с ними, Илья услышал раздражённое:

— Мася, сколько раз говорить, ну нельзя трогать ручками всякую дрянь на земле.

— Птичка...

— Голубь заболел, мася, ты тоже хочешь заболеть, я не понимаю?

Замедлив шаг, Илья обернулся на уходящих, проводил их взглядом. Он догадался, о чём речь.

Птицу, ещё живую, он нашёл у поворота во дворы, под клумбой-чашей. Растопырив крылья, голубь встряхивался, словно ему было тесно в собственных перьях. Бился, бился, наконец вывернул шею, задрал голову и так замер. Клюв голубя целился в солнце, как бы во взлёте.

Когда блеск окончательно покинул глаза птицы, Илья наклонился над ним.

— Прощай, маленький рядовой незримой войны, — пробормотал он.

Он не мог просто выбросить тельце в мусор, как в прошлый раз. Поразмыслив, Илья закутал птицу в носовой платок и отнёс в непролазный кустарник одного из окрестных палисадников. Напоследок он сказал еле слышно:

— Ты сражался со смертью, которая вдруг пошла в наступление на живущих — значит, мы с тобой в одном ряду. Ты держался смиренно и мужественно, я тебя не забуду.

Если не считать этой маленькой смерти, всё в мире стояло на своих местах: над деревьями виделись крыши домов, высоко над антеннами и чердаками летели облачные перья. Всё — неделимое, потому что пронизано общей нотой, чистой до серебристости.

Глядя на полный порядка мир, Илья почему-то вспомнил, как пропустил свою первую в жизни Пасху, гоняясь за леммингами — за аномалией, дырой в полотне мира. Такой же дырой сейчас казалась эта несчастная птица.

Дома он снова попытался связаться с Титаревым, но не получил ничего, кроме длинных гудков. Положив трубку, Илья попытался представить, как рассказывает профессору о столкновении с хищником. Бред, невозможно! Даже если найдутся слова, чтобы обозначить ускользающие ощущения — для другого человека происшествие покажется сном наяву, не более. При всём уважении, Титарев едва ли поймёт, тем более — едва ли поможет советом. Особенно если спросить главное: правда ли, что сам Илья может оказаться... Ну... Не человеком.

В милиции, вон, сразу обозвали безумцем, а ведь Илья только внешность описал. Профессор — ну, что он может... Сначала отчитает, понятное дело, за лишнее рвение в сторону хищной стаи, потом опять скажет: «вы возбуждены», мол. Нет, Илья совсем не был уверен, что хочет созваниваться.

Впрочем, одно вещественное доказательство всё-таки появилось. Илья достал из кармана значок и спрятал, не глядя, поглубже в ящик коридорной тумбочки. Даже находиться в одной комнате со зловещей безделушкой не хотелось. Порешив, что перезвонит профессору ближе к вечеру, а рассказывать будет лишь о материальной стороне событий, Илья прилёг на кровать, раскрыл одну из книг со стола, но скоро задремал над ней.

Проснулся он утром следующего дня. Вчерашнее возвращалось с трудом — кажется, он подумывал что-то сделать, но что? Вопросы сплелись в один моток, откуда иглой торчало: почему уже второй раз хищник счёл его не за врага, а за своего? Путаница, из которой не выбраться без совета. Только у кого же спросишь о надреальном, о невидимом?

Ах да.

Завтра как раз воскресенье.