Глава 19. Пена и щёлочь (1/2)

На асфальте подсыхали тёмные кляксы — похоже, за ночь прошёл лёгкий дождь. Сырой весенний воздух способен напитать бодростью даже того, кто совсем не спал.

Но сегодня Илье дышалось иначе. Что-то витало в этом воздухе — нет, на самой коже — нет, внутри. Химический осадок. Липкие хлопья забились в лёгкие. Илья шёл по незнакомому двору, но, вопреки обыкновению, не глазел по сторонам. Искал троллейбусную остановку, стискивая в кармане единственную бумажку — проездной — и не думал о том, на каком номере поедет, где пересядет.

Он помнил, каким должно быть раннее солнце. Брызги света умывают лицо, не обжигая. Орошают город, и он кажется невинным, будто сегодня построенным. Здания, увядшие за минувший день, с новой силой выпрямляются навстречу дню новому. В утренний час высотки вспоминают, что ничем не хуже замковых башен, проспекты видят себя дорогами к лучшему будущему, а маленькие улочки принимаются играть в парковые аллеи — им не помеха даже разбитый местами асфальт.

Сейчас же солнце ослепило Илью — и только. Троллейбус повёз его через утренний праздник, но ничего в груди не встрепенулось. Вместо этого сжался пустой желудок.

Перемена не озадачила его. Другие мысли теснились в сознании, не оставляя места для наблюдательности.

Неужели он — действительно существо иного происхождения, нежели люди? Люди ведь не видят леммингов. Правда, он тоже имел с ними дело далеко не с рождения, но это можно списать на постепенное пробуждение силы. Да, об этом рассказал враг, но он не лгал. В заострённых глазах Енле мерцала страстная вера в каждое слово, повисавшее в рассветной прокуренной дымке посреди тесной кухни.

Отсюда вопрос номер два. Верно ли, что Илье дано право направлять людское стадо, куда вздумается? «Право действовать...». Возможность точно есть, уязвимые люди слушаются его. Если уж попался лемминг — развернётся как миленький. Ну, не считая случаев, когда на зверьке живого места нет. А, ещё исключая редких упрямцев... С такими — да, с такими не совладаешь. Но в основном-то! В основном — они идут за Ильёй!

Допустим, просто на секундочку представим, что он с хищниками одной породы — мерзость, конечно, но это объяснило бы многое. Тогда каждый из них способен очаровать лемминга подобно тому, как делает это Илья, не так ли? Словно протянувши нить, смысловое волокно — сыграть на этой струне, угадав ноту, на которой бьётся сердце жертвы...

Далее — значок. Он изготовлен явно заводским способом. Откуда такие средства? Или дело в связях с нужными людьми? Кажется, это соответствует профессорским теориям, но если показать ему значок, придётся рассказывать обо всём произошедшем. В том числе признаться, что не послушал веления Титарева не лезть к подозрительным личностям. Вдобавок, раскрыть свои новые сомнения...

Наконец, верно ли он поступил, позволив Енле уйти?

Разноглазый зверь с медовыми речами, что он дальше собирается делать? Вдруг, словно крик через подушку, до Ильи дошло.

Он же не просто ушёл, этот носатый ухмыльчивый тип. Он же леммингов уничтожать отправился. Отсылать «домой».

Вот когда Илья вынырнул из размышлений, высмотрел через пыльное троллейбусное окно название улицы, попытался сориентироваться по маршрутной карте возле водительской кабины. Ему с трудом удалось. В голове стояла зыбкая муть.

Пора вмешать в это дело милицию. Один он не справится, уже не справился — не задержал, не развернул у дверей. Но от милиции никогда особо не бывало толку, Илья бы предпочёл не вспоминать само это слово, а Енле, между тем...

«Звонкий, ты наш брат, ты наш друг». Никто прежде не звал его так, никогда у него не было настолько глубокосердечного имени-прозвища. Даже те два-три товарища, которые были у него в годы учёбы, не озаботились чем-нибудь посложнее легкомысленной формы имени. Звонкий. Красиво.

Но лемминги.

Напоминая себе, что в каждом из них скрывается ранимая человеческая душа, он научился прощать любые выходки, сочувствовать какой угодно нелогичной мании. Проще говоря, он их любил. Может быть, даже больше, чем обыкновенных людей. Они не были его друзьями, это верно, зато они были просто — его.

Какая бы связь ни была у него с хищниками, родственная или духовная, а предать своих подопечных на заклание Илья не мог.

Может быть, есть способ пройти по грани, размышлял он, соскакивая на знакомой остановке. Может быть, получится спасти леммингов и не погубить Енле. Зачем ему за решётку? Он ведь от души это делает, он искренне верит в то, что говорит. Если бы можно было его веру перевернуть, каким он стал бы! Может, у Енле есть шанс, а служители закона грубо встрянут, угробят его раскаяние.

Как же лучше поступить? Не с гражданской, а с христианской точки зрения?

Ключ провернулся с усилием, открывая дермантиновую дверь. Стаскивая кроссовки, Илья покосился на телефонный аппарат, восседающий на тумбочке у вешалки.

А вдруг он позвонит — а на том конце окажется ночной мент, который слышал его «Извините!». Узнает по голосу, адрес пробьёт благодаря определителю номера, тогда уже не Енле отправится в участок. Выдумка, но по спине поползли вполне осязаемые мурашки.

Ну просто задача оптимизации какая-то, как на лекциях в техникуме, только вот ставки высоченные.

В конце концов Илья даже решился набрать номер профессора, но трубку никто не поднял. Действительно, вспомнил он с облегчением, по пятницам Титарев вёл утренние пары. Последнее, чего сейчас Илье хотелось — объясняться, каким образом он забрёл в хищничье логово, хотя профессор убеждал его не соваться к противнику в пасть, потому что... Почему? Он не мог вспомнить.

От голода и тяжёлых мыслей заболела голова. Что толку принимать судьбоносные решения до завтрака? Разогрев на плите пол-кастрюльки позавчерашней гречки, Илья утащил посудину в комнату, в свой обустроенный угол. Одно из немногих мест, где ему всегда удавалось почувствовать себя лучше.

Потому что он сам его таким сделал и сам приучил себя погружаться в источник душевного тепла. Сам возвёл его из картинок и любимых книг, из образов светлой стороны мира. Даже когда ещё не было никакой веры, когда ещё не светила серебристой лаской икона с тремя ангелами — ему удавалось сохранить в себе крупицы умиротворения. А как иначе? Он бы стал одним из леммингов, вот и всё.

Сейчас вот самое время отмыться. Пока мелькают страницы, мысли уложатся, тогда можно будет принять решение.

Выскребая ложкой кашу со дна кастрюли, Илья свободной рукой взял один из любимых томиков и долистал до того места, где герои отдыхают в эльфийском княжестве. Но через несколько страниц понял: не берёт. Слова спокойствия, благородства, возвышенных побуждений оставались буквенным грузом. Между ним и бумагой словно возникла мутная завеса.

Он попытался вспомнить, как поразило его первое прочтение, но сейчас от сильного, казалось бы, переживания остался только высохший отпечаток.

В чём же дело? Недосып, что ли, сказался? Действительно, как здорово было бы сейчас просто отключиться. Сон уже манит... Бурое, едкое сновидение, колодец, со дна которого мигает то красным, то зелёным...

Илья с размаху врезал по матрасу. Наваждение исчезло — нет, затаилось где-то в глубине, стоит погрузиться в мысли — накроет.

— Помоги, — сказал он вслух быстрее, чем успел задуматься. Внутренний протест поднялся в нём: он же хотел почитать, расслабиться! Казалось, собственные мысли хватали его за ноги, когда Илья встал, раскрыл шкаф, снял с полки икону.

— Помоги, — повторил он, не заботясь сейчас об уважительных формулах, вычитанных в молитвеннике. Обычно он серьёзно к ним относился — как не быть вежливым к Тем, Кого ценишь превыше всего! — но не до выбора слов теперь было.

— Спаси меня, спаси и его тоже — имени не знаю — направь его на иной путь, на верный путь, где он узнает истину и никому не сможет навредить. Пожалуйста, о, прошу, пусть он откажется от своей затеи!

Он уже приготовился ощутить привычную тихую радость, но сумятица в голове не исчезала. Более того, хищная рябь словно сомкнулась над его головой, став ощутимо тошнотворной. Слова раскрошились и угасли, подавленные этой тьмой. Как будто Илья сделал что-то запрещённое, отчего благодать теперь не коснётся его.

«Ох, что если это больно для Енле тоже? От света или от слишком резких изменений... Разве можно так вмешиваться в чужую жизнь...» — подумалось.

Но ведь человек-лисица сам вмешивается в чужие жизни!

Илья вспомнил, с какой страстью говорил Енле о «Доме». Не может быть законченным злодеем тот, кто способен так уважать незримое. Уже за одно это хотелось пожать ему руку, как брату, и мягко, почтительно обратить взгляд в иную сторону — ту, где незримое дружественно людям, где оно уважает и любит в ответ.

Он с усилием собрал размытое сознание в одну точку.

— Что бы он ни наделал, прости его. Ведь Ты милосерден, так пожалей его, очисти его, — в такие слова выливалось переживание, а внутренне Илья словно продолжал держать руку врага, не желая испытывать вражды. Сквозь тошнотворную пену он дотянулся до единственного зёрнышка блага, которое высмотрел в Енле за время их словесной стычки. Пена не отступала, она лезла в горло, сбивалась в комок, мешая говорить. Она душила, и это пуга́ло, по-настоящему пугало, Илье только раз в жизни было настолько страшно.

Незачем просить, не к кому обращаться, весь мир залит едкой дрянью, спасения нет...

Вдруг всё исчезло.

Илья стоял посреди комнаты, перед шкафом, в руках держа икону. Больше не происходило ничего — но он переживал момент так полно и ясно, будто всей кожей видел предметы, даже себя самого. За окном пронзительно пищали синицы, ворчало, перебивая дворовой шум, чьё-то радио, в форточку натянуло запаха тушёной капусты с нижнего этажа.