Глава 16. Ночь (2/2)

Ну, хватит.

Устало согнувшись, не глядя по сторонам, Илья зашагал прочь от остановки, где ещё витал животный запах упущенного лемминга.

Он шёл вдоль четырёхполосного шоссе, которое должно было привести его прямиком к центральному парку. Но когда спустя полчаса он добрался до парка, то понял, что не знает, куда идти дальше. Множество улочек разбегалось в разные стороны, все они в темноте казались незнакомыми.

Приходилось внимательно всматриваться, чтобы не свалиться в подвал или не подвернуть ногу на разбитом асфальте. Не поднимать глаз на редких прохожих, заметив, как ползут навстречу их расплывчатые тени. Не замедлять шага. Идти, идти, идти.

Ночной город — как куртка подкладкой наружу.

Что днём выставлялось напоказ, теперь скрывалось за роллетами. Редкие магазинчики ещё работали, но Илья с трудом узнавал вывески. Мимо круглосуточного продуктового, чья ночная, изнаночная сущность оказалась «наливайкой», он вообще попытался прошмыгнуть как можно быстрее. Около неё крутились очень недружелюбные лемминги. Кто-то — начальной фазы: прорезались зубы, изношенная одежда сменилась мехом. У кого-то — уже терялось лицо. Но воля и достоинство ещё оставались, что делало их только опаснее в условиях стаи.

Один из леммингов отвлёкся от бессвязной беседы с товарищами, чтобы с любопытством проводить его взглядом. У мохнатого существа оказались живые глаза. Даже пройдя мимо, Илья спиной чувствовал: смотрит.

Ему вдруг представилось, как здесь проходит хищник. О, этот не стал бы жаться, надвигая на уши ворот! Он-то ступил бы на территорию леммингов, как хозяин. Широкоплечий, в стильной кожанке, он без смущения метнул бы ответный взгляд, чтобы интерес легкомысленного зверька разгорелся. Такие лемминги всегда голодны по беседам. Хищник заговорил бы с ними первым и убедил бы в чём угодно.

Сердце Ильи заколотилось, словно маленький серебряный бубенец. Неслышимый чистый звук пронёсся над его смятенной головой.

Можно сделать то же самое. Он мог бы заговорить с ними. Выступить перед ними. Что-то в таком роде.

Он остановился.

Что терять? Не станут же его взаправду колотить за простую болтовню, в самом деле! В худшем случае, сочтут безумцем, но вреда от этого никакого — при свете дня всё равно в лицо не узнают. А вот в случае успеха, хотя бы малейшего, целая стайка леммингов затормозит свой бег. Вот это был бы потрясающий опыт, просто дух захватывает!

Верно, это опыт — прозвенело в его мыслях понимание. Однажды ему, быть может, придётся уводить сразу множество зверьков от немедленного самоубийства, не постепенного, как сейчас...

Эта перспектива на миг представилась Илье такой явственной, что восторг сменился паникой. «Не хочу!» — он дунул прочь по улице почти бегом. Руки колотило ледяной дрожью, и вовсе не от ночной прохлады. А звонкая мысль всё не отступала: даже если он провалится сейчас, это всё равно может помочь. Обязательно поможет! Он познает свои слабые места, он прочувствует, каково удерживать нескольких леммингов разом... Ощутит вкус дерзновения, в конце концов!

Но Илья так и не смог заставить себя вернуться. Уже сбежал, уже показал спину — ничего не исправишь.

Ночь снова обняла его, повела по незнакомым улицам, и он, не разбирая дороги, шёл. Шёл торопливо, метаясь от переулка к переулку, то выискивал освещённые улицы, то пытался срезать через дворы. Иногда упирался в тупики гаражей и выбирался, раздосадованный, обратно. По телу ползла усталость, она обжигала ноги, забиралась в голову и там гудела, тянула к земле.

Мимо иногда проезжали автомобили, но ловить попутку было страшно, даже страшнее, чем остаться ночевать в одном из дворовых закутков. Один раз ему пришлось свернуть на другую улицу, потому что на перекресток вышла шумная компания. Бритоголовые парни в спортивной одежде прошли мимо, выкрикивая речёвки.

К счастью, попадались не только исправные фонари, но и светящиеся окна. Тогда Илья всматривался в мягкую желтизну, рискуя подвернуть ногу на неровных дорожках. Он старался ухватить личное: угол шкафа или настенного ковра, люстру, цветочный горшок на холодильнике. Тогда можно было представить, как именно воцаряется любовь и уют в отдельно взятой квартире, через какую именно призму преломляется универсальное чувство покоя, известное ему благодаря собственным вечерам: лампа, книга да ангельские лики.

Но вот кварталы пятиэтажек и низеньких старых домов уступили рельефным бетонным плитам забора. Вдоль забора шла дорожка, по ней торопливо шёл навстречу человек, зябко натягивая капюшон.

Только тогда Илья чётко понял, куда забрёл. Это был городской хлебзавод.

Приятное здание! Стены выложены мелкой плиткой, даже в пасмурный день похожей на тёплое печенье. Проезжаешь мимо на трамвае — виден рисунок на кладке: толстый такой колос, и ещё цветная кайма по верху.

Однако ночью он выглядел совсем другим, этот печенюшный дом. Асимметричная чёрная глыба едва выделялась на фоне тёмного неба. Хорошо, что далеко впереди, поверх ворот свисал на проводе фонарь без крышки. Наискось прикрученный, холодный, но яркий.

Илья с облегчением выдохнул, выпуская из себя неприязнь к этому глухому месту и неестественному свету. Теперь хоть понятно, куда идти! Он поспешил вперёд, вдоль стены, проводя расслабленной рукой по её ребристости, будто на легкомысленной прогулке.

Шершавость остывшего бетона помогала не отключаться на ходу.

Шершавость и...

Липкость?

Илья отдёрнул руку. Подставив ладонь на свет, он увидел на пальцах что-то вроде смолы. С опаской он оглянулся на стену. В полумраке виднелись чёрные пятна правильной формы...

Да это же тот самый знак. Три чёрных кружка в общей кайме. Так жирно наведены, что аэрозольная краска не высохла сразу. Сколько ей вообще нужно времени? Когда он сам вооружался баллоном и закрашивал подобную метку, потёки застывали довольно быстро. Илья коснулся внешней окружности, более тонкой. Глянцево и сухо.

Он здесь. Он бродит где-то рядом, этот невидимый художник. Вперёд или назад? Тут Илья понял. Он развернулся и кинулся назад, в темноту, едва отгоняемую редким уличным освещением.

Видно, человека в капюшоне подзадержала ещё одна подходящая стена, потому что Илья нагнал его быстро. Граффитчик целился баллоном в стену дома, и лампочка под навесом соседнего подъезда выдала его. Илья тихо, очень тихо зашёл со спины — научился на леммингах, эффект неожиданности всегда работал на него — и бодро сказал:

— Очень красиво!

Собственная неискренность показалась ему скрипящим на зубах песком, но поразмыслить об этом он не успел, потому что незнакомец шарахнулся в сторону, огрев его баллоном по скуле.

Илья быстро поднял ладони вверх жестом примирения:

— Эй, стой, стой, поговорить надо, всё хорошо, не беги!

Граффитчик и правда остановился после нескольких прыжков. Некоторое время он стоял, вероятно, раздумывая. Затем сунул баллон в карман, широкий такой карман-кенгуру на животе, и развалисто подошёл к Илье. Лицо его оказалось наполовину скрыто не то платком, не то шарфом, а по блестящим глазам навыкате было не разобрать: заинтересован он, испуган или в ярости.

Видимо, всё же заинтересован, потому что, вынув руку из кармана, он протянул её Илье и сказал:

— Я Арт-ноль-пять. Бомблю два года уже. Видел?

— Арт, — повторил Илья, пожимая широкую шероховатую ладонь. — Ого! Знаю, встречал много раз. У нас в соседнем дворе твоя подпись на ларьке. Я Илья, будем знакомы.

— Тег. Не подпись, а тег. Нравится? — Арт мотнул головой в сторону недорисованной метки. — Знаешь, что это?

— Нет, но меня очень заинтересовало, вот и подумал, не расскажешь ли?

— Сам не знаю. Пошли.

Граффитчик развернулся и шагнул в ночь, не оглядываясь. Илья в недоумении последовал за ним, потирая скулу. Арт шёл быстро, от его уверенной походки враскачку ничего не осталось — наоборот, он весь вытянулся, как бегущий кот. Они обогнули дом, прошли вдоль следующего. Хотя освещение тут было получше, Илья совершенно не понимал, куда ведёт его молчаливый спутник, а главное — зачем.

— Как это — сам не знаешь? — спросил он наконец.

— Потом, — бросил Арт и резко нырнул в темноту двора.