Глава 13. Умвельт (2/2)
— Разве можно буквально говорить о необъяснимых явлениях или знаках на каждом шагу?
— Встречается такое… — протянул Илья. — Знаки, или что-то вроде. Все эти надписи, голуби ещё.
— Прошу прощения?
— Ну, голуби. — Илья удивлённо поднял взгляд на Титарева. — Не замечали разве? Птичий мор. Валяются такие… М-м… Тушки.
— Голуби часто гибнут, тем более, что в городе их популяция перенасыщена, возникают очаги болезней — мор, как ты точно выразился. — Профессор пожал плечами. — Я не заметил ничего особенного. А теперь — хочешь ли ты знать, почему я выбрал для тебя именно эту книгу, и о каком особом времени в ней идёт речь?
Илья кивнул. В глубине души он не очень хотел узнавать, но понимал, что другого пути нет.
— Тогда давай ещё раз посмотрим, что происходит.
Титарев подвёл Илью к схеме.
— Вот, прямо сейчас у нас вспышечка. Всё больше характерных данных. Конечно, насилие — оно и в прошлом десятилетии было популярной темой, пикантной. Но безвольное принятие смерти? Культура насилия не приветствовала смерть, а выставляла её трагедией. Смерть встречали с оружием в руке, а не с распростёртыми объятьями. Если герой погибал, то не ради самой гибели, а для чего-то большего — пусть даже ради богатства или власти, как в бандитских теледрамах. А сегодняшнее насилие бессодержательно. Постмодернизм, что недавно дошёл до наших краёв, активно экспериментирует, лишая смысла и смерть, и жизнь. Так почему же направление эксперимента именно таково, из множества возможных?
Или возьмём классику, точнее, 19-й век. — Его рука метнулась в начало схемы. — В ту эпоху не модно было возвышать человека. До сих пор школьная программа подаёт определённые произведения оттуда как важнейшие, что базируется на отжившей идеологии… И всё же литература девятнадцатого века сострадательна к душе, плачет по её падению и не желает с ним смириться.
Илья прилежно слушал, но мысли его уже начали убегать в собственном направлении.
— Однако уже вот в эти годы, в самом начале двадцатого, — Титарев обвёл рукой чуть более поздний участок схемы, — закипает творческая мысль в духе безумия, разрушения конструктов, канонов, самой личности. Одновременно создаются тайные общества, в том числе оккультные, начинаются общественные бурления. И всё это выливается в революцию! Чувствую, что не хватает здесь каких-то предпосылок, что-то я упустил… А потом наступает культурное затишье. На соцреализм можно вывалить много критики, но нет в нём той разрушительной черты, то есть критерия, по которому произведения отбирались сюда. Поэтому не застой, а затишье. Так мы движемся вплоть до подпольных музыкантов и самиздатчиков 80-х. Наконец, снова слом, вновь бурления, и — то, чего упорно не замечают, — оккультные общества…
Илья уже вовсю думал о своём. Безвольное приятие смерти — да, да, это подходит… Вера в смерть. Такая сильная, будто смерть свята. Религия? Но религия невозможна без сверхъестественного!
Смерть как сущность, а не явление. Зло, обладающее волей. Древней, чем род человеческий — иначе оно было бы попросту слабее нас, всё логично.
Как же так? Он всегда полагал, что зло — чисто людское понятие, результат неразумной, невоспитанной воли запутавшихся смертных. «Лукавый» из вечерней молитвы был безликим воплощением людских ошибок, сатана — суеверием, просторечивым ругательным словом. Теперь же получалось, что существует корень зла за пределами людского мира. Следовательно, люди не порождают зло — а принимают.
Мир стремительно оказывался опаснее, чем он всегда думал.
— И вот мой конечный вердикт, — донёсся, как сквозь частокол, профессорский голос. — Все эти произведения, формируя картину мироздания, создают своего рода питательную среду идей, в которой организованно и злонамеренно выращивается…
— Новая вера, — произнёс Илья.
— Новая революция, — веско закончил профессор.
Двое озадаченно посмотрели друг на друга. Илья попытался объяснить:
— Вера вроде культа… Сформированная вокруг чего-то сверхъестественного. И это нечто просит жертвоприношений, а может… Нет, может быть, самоубийство становится логичным из-за того, как в этой новой вере описано мироздание. Такое извращённое описание, где не нашлось места благу, исправлению, а в качестве божества и последней надежды выступает… не знаю, сама смерть, может быть.
Он смешался и замолчал. Титарев тоже молчал, вращая в пальцах карандаш. Стремясь прервать неловкую тишину, Илья спросил:
— Кто же это всё организовал? Вы сказали — организованно и злонамеренно…
— Кто? На текущем этапе никто не назовёт имён и должностей. Кто-то, чья выгода в разрушении, очевидно. Какая-то сво… Ах ты ж! — Карандаш наконец вырвался из руки профессора и стукнулся о паркет. Илья нырнул за ним, чтобы старик не наклонялся. Тут же забыв о потере, Титарев продолжал:
— Любые социальные разломы позволяют ловить рыбку в мутной воде и получать вполне реальную выгоду. Да, хаос выгоден неким теневым игрокам рынка… Но не свои же белы рученьки им пачкать? Нужно убедить массы. Ввести в их жизнь спектакль на тему мортидо, приманить декорациями скучающие умы, то есть, как ты метко изъяснился — взять под купол. В чём цель, спросишь ты? Если индивидуум готов ломать собственную жизнь, то совокупность таких людей без задней мысли сломает систему. Психологическое порождает социальное, социальное порождает экономическое. Да-с.
Теперь профессор катал карандаш по столу.
— Значит, — спросил Илья, — некие влиятельные господа сознательно воплощают зло, занимаются оккультизмом, да ещё и отыскивают способных к магии, чтобы действовать совместно? Причём и за океаном, и в небольших городах вроде нашего? Ох, ну это сложно. Это ведь каким количеством народу нужно управлять, да ещё ворочать делами так, чтоб не заметили. Да ещё, получается, с самого девятнадцатого века? По-моему, кто-нибудь обязательно бы проговорился. Разве что…
Он потёр переносицу, словно двумя пальцами можно было ухватить идею за хвост.
— Нет, скорее так, — начал он медленно. — Все эти группы людей, кто перекрашивает наш шарик в тёмные тона, скажем, наши хищники, или иностранные авторы, или музыканты там всякие — они действуют раздельно. Возможно, кто-то кого-то направляет, но это не одна большая организация, а множество разрозненных усилий. Так, а почему они говорят об одном и том же, не зная друг друга… А потому, что лидер иерархии, через которого они связаны — за пределами людского. Само зло — предводитель. Или смерть. Кажется, где-то в Писаниях смерть названа хищником, львом рыкающим. Или это не про неё? Забыл. В общем, нет расстояний и границ для этого неуловимого лидера, поэтому то, что людям было бы сложно устроить, для него просто семечки. Вот, точно! Все, кто строит перевёрнутый мир-умвельт, связаны, но не системой тайных агентов или чем-то таким шпионским…
Профессор пожевал губами. Лицо его имело самый озадаченный вид, как будто он не мог определиться, обидно ему, что его теорию сравнили со шпионской беллетристикой, или нет.
— Они связаны магией, — закончил Илья, разводя руками, словно открывшееся ему было слишком велико. — Да, это определённо так.
Неуверенная усмешка пробежала по лицу Титарева.
— Не думаю, что нам стоит так серьёзно относиться к фокусам, которыми наш противник заманивает приверженцев. Повторюсь, оккультизм — это сорт привлекательного антуража. Костюмированный бал для экзальтированных молодых людей. Нет, я не хочу сказать, что совершенно не верю в паранормальное — уж я-то! Глядя на тебя, на твои способности — нет, конечно же, я верю, что-то такое есть… Высшие силы…
— Нет, нет, это не фокусы! — воскликнул Илья. — Посмотрите, ведь если возводить перевёрнутую копию подлинного мира, то и мой серебряный звон имеет собственного двойника. Вот магия-то и есть эта дурная копия. Какой ужас! Ведь если бы зло исходило только от людей, как я думал, то было бы ещё полбеды, людей можно заболтать, ой, в смысле развеять их заблуждения, ведь каждый… Каждый стремится к хорошему…
Он перевёл дух.
— Каждый, кроме лемминга. В перевёрнутом умвельте лемминга вершина иерархии принадлежит не всеблагой силе, если понимаете, а злу. Значит, зло становится божеством со всеми соответствующими полномочиями насчёт людей! Уфф… — Илья утёр испарину со лба. — Простите. Но вы понимаете, да? Это разгадка!
— Разгадка… Гм…
Кажется, Титарев не разделял этих эмоций.
— Мы, конечно, можем принять это за гипотезу. За одну из гипотез. Но это просто слишком иррационально.
— Но, послушайте, уж если серебряный звон реален, то и магия как минимум возможна!
— Вы перевозбуждены, друг мой. Нужно опираться на доказательную базу. — Титарев покосился на свою схему. — Без доказательств мы не можем утверждать, что руководствуемся событиями реального мира, а не воображаемого.
Илья понял, что Титарев перешёл на «вы», неосознанно закрываясь от разговора. Ещё бы, близится нелёгкая поездка, человек проделал такую вдумчивую исследовательскую работу, а тут ещё неуч несчастный со своими догадками. Стоит дать профессору отдохнуть.
***
Оказавшись дома, Илья честно попытался пересмотреть профессорскую литературу. Но чем больше он выискивал подозрительных фраз, тем сильнее внутри ёрзала одна и та же мысль: может такое быть, что они вообще пошли неверным путём? В поисках хищников-убийц продираются через заросли безумия, изучают его сорта. Не лучше ли заняться тем, чтоб делать благие пути яснее?
В итоге он в который раз вытащил с полки над кроватью затрёпанного «Властелина колец», начал с самого начала и читал до тех пор, пока не наткнулся на заклятье:
«Чтобы всех отыскать, воедино созвать и единою чёрною волей сковать…»
Нет, не такие слова он хотел сейчас видеть. Хотелось успокоить душу, залечить. Правду Евгений Витальевич сказал: он слишком взвинчен. Вот бы книгу, которой не коснулась ни одна нить умвельта-перевёртыша! Чтоб не вздрагивать в отвращении, убеждая себя: это-де просто метафора.
Илья встал возле книжного шкафа, озадаченно потёр кончик носа. Не то, не то… А впрочем, как он сразу не сообразил?
Через пару минут на стол легла синяя обложка, скрывающая папиросную бумагу — бесплатная копия, не для продажи, общество «Гедеон». Этот экземпляр Нового Завета валялся под скамейкой в одном из сотен дворов, когда Илья нашёл его, и тонкая обложка навсегда осталась выгнутой в трёх местах из-за влаги. Но как было не забрать его, раз в тот самый день отец Ферапонт наказал читать евангельские главы!
Илья, кстати, очень даже читал потом, но быстро ощутил, что все-все притчи уже отложились его в памяти, после чего синяя книжица отправилась в шкаф.
Похоже, он ошибался, потому что многие главы показались совершенно незнакомыми. А вот этот раздел «Деяний» — он всегда тут был?
…«Знаете, что когда вы были язычниками, то ходили к безгласным идолам, так, как бы вели вас.»…
Утешения от этих слов он не ощутил, зато словно получил подтверждение своей правоты, как будто его поняли, кивнули ему. Вот бы ещё с разбирающимся человеком обсудить, для верности. Вот бы обсудить хоть с кем-то.