Глава 12. Клеть сердца (2/2)

Он был голоден и не хотел по невнимательности сжечь ещё один обед, но следить за кипением гречки было скучно. Скучнее даже, чем предисловия, которые он в любых книгах пролистывал из привычки. Поэтому сейчас Илья, отвлекаясь от созерцания кастрюли, машинально поглядывал на буквенное полотно первых страниц. Вполглаза прожевал исторические сведения, открыл дальше — а дальше шло обращение автора. Нудятина. Какой прок, например, с такого: «Эта книга посвящается древним...». Гм, опять древности, опять история... Хотя... Чего?!

«Темному Ангелу всего, что выделяется и гниет, Богу Разложения, Богу Будущего, что едет верхом на шепчущем южном ветре, Богу Лихорадок и Чумы. Всем писателям, и художникам, и практикующим магию, через которых являются эти духи.»

Озадаченный, Илья повертел страницы туда-сюда. Действительно не часть выдуманного повествования, а эпиграф, авторская речь.

Всего пару часов назад он видел за текстом слабого грызуна в игрушечном шарике, слепленном из образов.

А мордочка-то оскалилась навстречу.

Да, обернулась пастью хищника. Магия, тот тип в берцах что-то говорил про магию! Вот, значит, как — хищники тоже создают словесные миры. Значит, все эти странные андерграундные распечатки, малотиражные сборники о зле, выплеснувшемся в общественное сознание — могут быть работой хищников. Он же читал! Читал сквозь пальцы, нехотя, думая о том, что лемминги разные, теорию о них не составить...

Лемминги разные, но бездна, в которую они летят, едина.

Профессор-то был прав, что собирал эти свидетельства. Абсолютно прав. Илья уронил книгу обратно на стол, метнулся к плите, погасил конфорку — ну его, этот обед, не до того сейчас. Зацепив плечом дверной косяк, вылетел в коридор, к телефону.

Непривычно тяжёлая трубка ухала прерывистыми гудками так долго, что Илье стало казаться — это стук из-под рёбер отдаётся в проводах. Только бы Евгений Витальевич ответил, думал он, но в глубине души надеялся, что гудки не оборвутся. Наконец в трубке щёлкнуло.

— Евгений Витальевич, я должен признаться вам в одной ошибке, — заговорил Илья после короткого приветствия.

— Хм?

— Я... Очень невнимательно изучал все те книги, которыми вы меня снабжали. Честно говоря, они казались бесполезными. Я думал, это вроде всех этих боевиков по телевизору. Просто средство для разжигания крови. Для эмоций.

В трубке кашлянули.

— Ну что ж ты так, Илья! Они, на мой взгляд, действительно важны для изучения. Было бы неплохо, если бы ты впредь побольше прислушивался. Это ведь не ради меня, а ради дела, и кому, как не тебе знать его важность. Всё-таки мои соображения подкреплены определённым опытом. Ты согласен? ...Алло?

— Да, — Илья наконец отозвался. — Да, слушаю вас.

Ему хотелось положить трубку как можно скорее.

— Я ведь уже говорил тебе: литература — не просто развлечение, она содержит знания. Художественные произведения покажут тебе такие случаи, такие связи между идеями, событиями, характерами, каких ты — при всём уважении к твоей работе! — не найдёшь на улицах. Между прочим, ещё Достоевский писал: «Человек до безумия любит страдание» — уж тебе-то эти слова должны быть понятны. Что ж, позволь тогда узнать, что же привело тебя к пониманию ошибки?

— Ознакомился со всяким контркультурным чтивом, вот сам и убедился. Расскажу, Евгений Витальевич. У меня тут мысли кое-какие насчёт того, как это всё работает. Ну, в смысле, откуда берутся лемминги и зачем они хищникам. Одного не понимаю: если книги контркультурные, как это они в обычном магазине продаются?

— В этом-то весь мрак ситуации, Илья. Приходи, если возможно, прямо завтра. Мне тоже есть, что рассказать.

Разговор завершился. Илья стоял в полутёмном коридоре. За окном вздрагивал дождь, то бурный, то едва слышимый. В другое время он был бы рад дождю, рад отдыху, который несла непогода, он смаковал бы дождь с чашкой горячего чая, отделённый стеклом от промозглого ветра. От ветра и всех тех неприятностей, в которые со всех лап кидаются лемминги.

Вот он сидит дома — сытый, согретый, не способный ничего изменить, когда сама окружающая среда становится враждебной для тех, для слабых. Когда на их головы проливается зло из переполненной чаши, как выразился — кто, собственно? Хищник?

Всё равно Илье казалось невероятным, что есть связь. Человек в дешёвых берцах — и авторы книг, издаваемые, узнаваемые. Совершенно разные уровни. Ладно, профессор разберётся, это его стихия. Дело Ильи — оберегать леммингов, а как? Если их атакуют в книгах и песнях, рекламе и граффити...

Впрочем, кое-что он сделать всё же мог.

***

Когда икона очутилась в его руках, он привычным умственным движением собрался вокруг единственной цели, как перелётная птица, чей клюв даже в шторм направлен к берегу тепла и гнёзд. Полностью отдавая себе отчёт в том, кто он такой, перед Кем стоит и открывает сердце, о ком рассказывает. Прочее бледнело: бытовые заботы, неуверенность в будущем, страх перед неясным противником — всё это на время переставало существовать. Он становился цельным комком упрямой заботы, доверия и надежды. Об этом шептало его дыхание, об этом стучал тёплый ритм в жилках артерий. Словно вся жизнь до сих пор была ради этого момента — и так каждый раз.

Каждый раз он делал усилие, стряхивая с себя липкие остатки повседневности.

Так было и сейчас. Но на последнем шаге между размытостью по мыслям и цельностью Илья вдруг перестал понимать, ради кого так старается. Ради этих потребителей, которым важно, что там на обёртках шампуней, а не в собственной душе? Или для тех, кого развлекают истории разломанных судеб, где воспет упадок? Тех самых, которые покатятся вслед за леммингами просто потому, что своим собственным направлением не обладают? В людях столько сил, чтобы цвести, столько способностей, а они даже не стремятся вернуть себе благородство.

Тьфу, что за мысли... Как будто если оставить их без помощи, они исправятся или мир станет чище. Даже если некоторые из них безнадёжно невнимательны, это не повод считать их вредителями, ненавидеть и всё такое.

Так, логикой, он иссушил последнюю кляксу, и когда первые слова слетели с губ, Илья сострадал всем, кого встретил сегодня и ранее, от всей души желая, чтоб они познали то же Чудо, к Которому он сейчас обращался:

«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины...»

Слова падали жемчужинами, наполняясь искренностью. Искрясь.

«Отче наш... Да приидет Царствие — Твое.»

Пусть суетный пластиковый шар однажды рассыпется, как сон. Очнутся сердца и обрадуются, увидев, что нет больше нехватки любви, а значит — ни вражды, ни страха на изобильных полях, на яшмовых площадях.

«И не введи — нас — во искушение...»

Избавь каждого запутанного от пут, каждого на ложном пути останови, яви красоту Своей неширокой дороги.

«Но избави — нас — от лукавого.»

Чтобы не пили из переполненной чаши горький мрак — страстно, словно нет вина медовей. Чтобы хищника не считали пастырем, чтобы не звали и не приветствовали его в песнях и надписях.

Те девятнадцать теперь даже шанса не имеют узнать, что взаправду есть она — радость непогрешимая. Так пусть же шанс получат сотни других. Среди тысяч прочих направлений пусть появится ещё одно — узкий, но подлинный путь, который Илья испытал на себе.

Казалось, что небо плачет вместе с его сердцем. На грани той собранности, в которой чистый смысл теряет всякую форму, Илья пообещал себе никогда не забывать об этом чувстве.