Глава 12. Клеть сердца (1/2)

И тут всё встало на свои места.

Это плетёный купол: весь мир, вся культура, которую общество наматывает вокруг себя. Высказанное словами рождает нить, по которой настоящий или выдуманный смысл пробрасывается от человека к человеку, снова и снова. Пока не опутает всех вокруг. Да что там, когда сам о чём-то рассуждаешь, то наматываешь на себя личный кокон, ближе которого не может быть ничего. Чем он толще, тем сложнее понять других. Личный... Меховой покров?!

Волнуясь, Илья заходил по проходу, не глядя вокруг, не замечая резкого запаха мыла и порошков.

Вот оно, вот объяснение, почему лемминги так глухи ко всем прямым указаниям на их изменённость. Идея отторжения жизни становится частью их персонального мира. Она прошивает его, она так близка, вот она уже кажется самой правильной. Мортидо поражает миры, как моль — шерстяные клубки, и помогает лишь замена этих смысловых нитей противоположными.

Заговорить с леммингом на языке его проблем и тайных страданий — но голосом серебристо звенящим, чтобы позволить живой силе внедриться, подорвать кокон изнутри. Так?

Ох, как это сложно.

Личный меховой покров. Быть может, леммингова шкурка, которую видит Илья — и есть понятийный кокон, в котором разрослась идея самоуничтожения. Потакая тяге к небытию, человек наращивает на себе мертвенные смыслы, будто шерсть.

Хорошо, а что такое обрыв, притягивающий леммингов? Может, когда личный мир человека целиком посвящён отторжению жизни — внутри кокона разверзается дыра, и...

Страшно. На Илью как холодом повеяло.

Он потёр ладонью лоб, который уже начал гореть от напряжения. Нет, это дикая мысль. Бездна — не отдельная сущность, верно? Она не обладает волей, чтобы возникать или исчезать, она - просто влекущее состояние небытия. Подобное к подобному. Так? Если считать Бездну разумным существом, сразу получалось бы, что небытие, желая воплотиться, сознательно охотится на людей...

Как хищник.

Нет, нет, это слишком. Бред, полная глупость.

Можно ещё вот как представить, думал он, в третий раз проходя мимо стеллажей с гелями и шампунями. Вот модель: огромная пластиковая сфера, в котором сидят не хомячки — люди. Каждый топочет, как придётся, но стремятся они в целом к одному и тому же... Счастью, или... В общем, шар кое-как движется, но тут внутри появляются эти несчастные, озверевшие. Несется лавина рыжих спинок, мелькают лапки, сообщая шару одно-единственное известное леммингу направление. Всё катится в пропасть.

Прочие обитатели пластика вынужденно берут тот же курс, потому что нутро шара — их единственная правда.

Игрушка человечества превращается в ловушку.

Поражённый собственными выводами, Илья резко развернулся. Раздался тяжёлый стук, как будто действительно упало ядро. Настолько синхронно с мыслями, что Илья шарахнулся в сторону, тут же посыпалось мелкое, тогда он наконец очнулся.

Тьфу ты! Всего лишь сумкой сшиб бутылку жидкого мыла с полки. Зацепил дозатор в этой теснотище, наверное. Всё ли цело? Илья бросился собирать товар с пола, но замер: над ним стоял охранник. Старик осматривал Илью с ног до головы, будто нашкодившего школьника. Особенно его заинтересовала сумка, выпуклая от книг.

— Сумочку, пожалуйста, раскройте, — потребовал он.

— Не проблема, — буркнул Илья, подымаясь и запихивая бутылку на полку. — Видите? Книги. Вообще не ваш ассортимент.

Вдруг он вспомнил, как боялась Полина, что о её контркультурных интересах узнают посторонние. Он потянул сумку из цепких пальцев и захлопнул крышку.

— Почему не наш, там в зале есть похожие книги. — Рука охранника легла на рацию. — Пойдёмте на рамочку, молодой человек.

— Пойдёмте, — согласился Илья как можно спокойнее, но сам внутренне дрогнул. Рамки супермаркетов имели манеру пищать, когда им вздумается. Сейчас вообще не до того! Мир в опасности, а его, единственного, кто знает об этом, подвергают дурацким досмотрам!

В итоге рамка безропотно выпустила его из магазина, но дрожь под ложечкой не рассосалась. Его заметили в странной ситуации — значит, на сегодня дежурству в этом районе конец. Илья быстрым шагом дошёл до выхода из здания. У дверей никто не толпился, на цветном бетоне пола растеклись грязные лужицы, а снаружи шёл ливень.

Илья оперся на стену у двери, уставив невидящий взгляд на посеревшую улицу. Ему было тошно — не из-за охранника, а из-за того, о чём он все эти дни старался не думать.

В соседнем городе девятнадцать дыр разверзлось одновременно. Взорвались связи между людьми, событиями, возможностями. Один шаг, мгновение — исчезли тысячи вариантов будущего для сотен близких или незнакомцев. Тысячи нитей судьбы вынуты из ткани, и корчится людское полотно, безуспешно залатывая раны. У кого-то не окажется друга, который должен был через пару лет появиться. Кто-то не встретит любовь всей жизни — она не дошла до нужного места и года. Не хватит специалиста, не передастся опыт, не подсядет случайный попутчик. Такой вот эффект бабочки. Вместо чего угодно, плохого или хорошего — ничто.

Что, если это повторится? Раз, другой, третий — пока не станет неотъемлемой частью людского мира?

Слоган известной станции донёсся из ближайшей лавки: «...радио. Всё будет хорошо». Илья, отогнув пальцем ворот водолазки, перевёл дыхание. Что-то подкинет ему на этот раз чужой приёмник? Он высунулся из-за угла и разглядел его — китайский, на аккумуляторе, с фонарём на боку. Наконец, потянулось тихое: «И такси и ноль-три, все готовы к атаке; и дома в серебре от дождя заблестят, затанцуют устало...». Безжизненный тембр горчил, как увядшие листья. «Выбил окна рассвет — ночь не стала короче». Это купол тянулся к Илье пластмассовыми нитями.

Да гори ты огнём, пластмасса!

Забыв о дожде, он оттолкнулся от стены и распахнул дверь.

Музыка, духота, лишнее внимание — всё осталось позади. Дождь звонко бил по козырьку, тормошил землю на клумбах, а та просыпалась, потягивалась ростками. Городской воздух набухал ирисами, розами, гарью машин, далёким запахом сварки. Редкие прохожие метались вдоль проезжей части, уворачивались от поднятых автомобилями всплесков, стремились нырнуть кто в маршрутку, кто в проулок. Над высоткой мелькнул обрывок молнии — блестящая жилка. Случайные брызги охлаждали лоб, дотрагивались до кончиков пальцев, но не проникали в горячую грудь.

Вот чему Илья принадлежал, а не плоской реальности картинок и слоганов. Здесь разливалась драгоценная звонкость, она затекала равно в ложбины у корней деревьев и под крыши зданий, где ютились птицы. И дело было вовсе не в ливне.

Выходя из-под защиты козырька, он крепко прижал сумку к животу. Он пытался накрыть её полой куртки, уберечь от воды.

Ладонь ощутила у дна нечто округлое, совсем по форме не схожее с картонными корешками. Это его удивило. Сунув другую руку внутрь, Илья нащупал в самой глубине сумки то, чего вроде бы туда не клал. Он потащил. Да, зонт. Откуда? Впрочем, действительно... Кажется, утром, нет, вечером. А что весь день проходил с ним, не замечая — так зонт небольшой, утонул в подкладке сумки, придавился книгами. Неважно. В конце концов, с Ильёй такое уже бывало за последние полгода не раз. Всё нужное словно само оказывалось под рукой.

Он раскрыл над собой зонт — собственный тканевый купол. Отсёк непогоду, двинулся сквозь водную занавесь. Нельзя, наверное, винить окружающих в пристрастии к окукливанию, тем более — леммингов. Они же не планируют глобальную катастрофу, бедняги, им хватает трагедии собственного существования. О грустный, неуправляемый мирок посреди бескрайнего мира...

Ладно. Не надо никакого «гори оно огнём», там же всё-таки внутри люди.

Дорожку в рытвинах залило водой, раскиданный кругом мусор намок, из-под прибитого дождём пакета на газоне безжизненно торчало измятое голубиное крыло. Ветер трепал уголок рекламного плаката на фонарном столбе. Кто-то жирными линиями изобразил глаз на лбу белокурой певицы. Рисунок размыло, чернила подтекали, словно из переполненной чаши.

Петляя среди луж, Илья двигался к остановке, а волокна мортидо тянулись следом, вились по улицам, лезли под ноги. Внимание сжималось в точку, цепляясь за фрагменты улицы. Память вспучивалась образами прошлых тревожных находок.

Кожанка хищника, крепкие подошвы. Что конкретно тот говорил? Надо было сразу записать. Профессор записал бы. Птичьи тельца, надписи на стенах, строки из журнала «Танатос», строки из ксерокопий. Да Илья помыслить не мог, что все эти отдельные выбросы чьего-то дурного настроения можно уложить в систему. Возможно, в нитяной карте Титарева был-таки практический смысл.

На остановке он понял, что ливень утихает. Над шоссе солнечный просвет разорвал тучи прямолинейным торжеством.

Дома он на всякий случай разложил книги раскрытыми по кухонному столу, чтобы выпарить сырость. Квартира за его отсутствие настыла, Илья, ёжась в подмокшей одежде, зажёг газ и начал варить себе снедь из вчерашних покупок.