Глава 10 В наушниках (1/2)
Позади института, на лестнице пожарного хода сидел лемминг. Вернее, Илья увидел в зарослях чёрно-рыжую шерсть, пока искал Полину в сквере. Он подкрался сбоку, а когда подобрался совсем близко — понял.
— Что слушаешь? — спросил он немного сипло.
Полина — он узнал её по куртке — отвлеклась от экранчика телефона.
— Тебе не понравится, забей.
— У тебя что-то случилось? Приболела? Ты сегодня сама на себя не похожа.
Полина беспокойно шевельнула мягким меховым ухом.
— Всё как обычно. Хожу, терплю. Тебе-то что?
Илья напряжённо соображал, что делать и говорить дальше. Он не ждал такого поворота: подопечная столько времени находилась в стабильном состоянии, даже в трудные моменты, и вдруг — уши. Полина с ними напоминала мультяшную Гаечку. Не смешно ни разу, только болезненно и непредсказуемо.
— Дай один наушник, — сказал он почти ласково, садясь рядом. — Дай.
И она послушалась. Пожала плечами, взъерошилась, но подцепила когтем чёрную капельку, вытащила. Не глядя в лицо, передала ему. Илья вдавил наушник пальцем — там дрожал и бился гитарный бас.
Ветерок шевелил тонкий пух на краешке освободившегося уха. Илья закрыл глаза, чтобы попробовать вспомнить в деталях, как это ушко выглядело до превращения. Не смог. Возможно, он этого никогда больше не увидит — и даже воспоминанием не утешится.
Как и много раз до того. Чужие люди и близкие — ото всех остаются размытые образы.
Мурашки пробежали по спине жгучей волной, словно кожа воспротивилась этим мыслям. Он попытался взамен вспомнить, как, наоборот, проступало из-под меха тёплое тело, десятки воспрявших духом людей, какое небывалое чудо, причём совершенно взаправду...
Не смог.
Тут в игру гитары вступил голос. Послушав всего секунд десять, Илья спросил:
— А чего он хрипит так? Будто его душат, но ему это нравится.
— Состояние у него такое, что непонятно-то.
— Он очень доходчиво им делится, в таком случае. Значит, подпевает твоему настроению? Ты когда-то объясняла...
Полина кивнула. Заговорила медленно, через силу:
— Потому что всё вокруг — душит. Ради того, чтоб это выразить, он... — Полина назвала незнакомую фамилию, — до самой грани доводит, до ручки, без полумер, вот потому я чувствую, что он меня понимает. Такое, знаешь ли, редкость.
Они молча сидели, слушая музыку, но воспринимали её, видимо, совершенно по-разному. Полина сидела, полуприкрыв глаза, занавешенные тёмными прядями. Спокойствие омута — лемминговые уши бессильно свисали, как флажки, лишённые ветра, замерли даже всегда суетливые четырёхпалые лапы.
Илье же хотелось выдернуть неизвестного певца из экстаза удушья, дать ему глотнуть чистого воздуха — тот в песне призывал небо, но явно не помнил, что вот оно рядом. Желая изменить хоть что-нибудь, он наклонился к Полине и очень осторожно вынул наушник из пушистого уха. Без спросу.
Оба уха напряглись, задрожали. Они будто стремились уловить хоть какой-то близкий леммингу звук — стон, плач, треск; но вокруг царил мир листвяного шелеста, синичьей переклички, приглушённого гомона людей и машин. Безобидный и просторный, мир этот взывал к человеческому слуху, не зверьковому. Отзовётся ли? А если в обиде на вмешательство замкнётся ещё больше, как та недавняя женщина? Лапы к гортани, взгляд наискось, упрямое падение?
— Вот чего ты лезешь, как будто мои проблемы тебя касаются, — проворчала Полина. Она лапой провела по шевелюре, заглаживая её на затылок.
— Касаются, конечно.
На секунду он перестал различать, где мех, а где собственные волосы девушки. Озадаченно моргнул раз-другой, а тем временем неловкие тёмные пальцы заправили прядь за — да, бледную, угловатую ушную раковину.
— Одни хлопоты с тобой и с книгами этими, — сообщила Полина беззлобно. — Одногруппники пялятся, спрашивают, а я же не могу им ответить. Ну и там конфликты всякие получаются.
— Почему не можешь? — спросил Илья просто чтобы поддержать разговор. Ему-то сейчас не общаться хотелось, а посидеть с ней молча в невесомой тени ветвей, чтобы только смотреть, смотреть на всё человеческое, что в ней есть, до краёв наполнить память, вытеснить оттуда пугающий звериный образ...
— Ну, показывать такое кому попало просто опасно, — небрежно кинула Полина. Илья встрепенулся. Подозрения последних дней воспрянули в нём.
— Почему? — повторил он.
— Могут не то подумать. Выход за рамки повседневности обычные люди встречают в штыки, нельзя таким выдавать, что шаришь в контркультуре. Надеюсь, понимаешь.
Илья вежливо покивал, а сам подумал, что последний раз наблюдал выходящее за повседневные рамки пять минут назад. В любом случае, выводы делать было рано. Если бы Полина действовала с хищниками заодно, она бы, наверное, стремилась распространять тексты, а не прятать их.
Да, поколебалась, но пакет отдала. Добавила:
— Ты учти. Это — литература свободы. Противовес всему рутинному, всей той зашоренности, которую мы видим вокруг. Серьёзный, мощный противовес, способный выбить из колеи, но в этом его задача. Чтобы направиться в другую сторону, нужно приложить вектор скорости вдвое сильнее, врубаешься?
— Ты как будто аннотацию зачитываешь. Общие слова всё равно ничего не передадут, вот почитаю — разберусь. Не переживай! Я уж каких только странных книг не повидал, — ободрил её Илья. Тут же со смущением вспомнил, насколько небрежно пролистывал экземпляры профессорской печатной кунсткамеры, и пообещал себе в этот раз быть внимательнее.
Оставшись один, с пакетом книг в руках, Илья соображал, чем теперь следует заняться. Он много работал в последнее время, так что, может быть, сегодня лемминги потерпят без него? Хотелось побыстрее начать разбираться со странной литературой. С другой стороны, расслабляться дома средь бела дня казалось неправильным.
А! Он же собирался, как приличный верующий, посещать храм! Вот и случай выдался.