7. Все точки над «i» (1/2)
Ничего не изменилось. Толпы чужих людей
вокруг, и все учат тебя, что делать. И все при
этом лгут.
Рю Мураками, «Дети из камеры хранения».
Тонкие, изящные пальцы оттягивают собранные на затылке медные волосы до появления такой безумно необходимой сейчас отрезвляющей боли. Луна сиротливо заглядывает в комнату – немо, совсем бесшумно скользит по белоснежной простыне и скомканному одеялу, оставшемуся в холодном одиночестве двуспальной кровати. Тишина парализовала дом. Не было слышно ни ветра, бродящего, как призрак в толстых стенах, ни звука проезжающих машин по улице. Лишь едва слышное дыхание Мачико, разместившего свою моську на коленях хозяина, сидящего на полу, возвращало к какой-никакой реальности.
Чуя не мог уснуть. Проворочался практически шесть часов в постели, но так и не смог забыться сладким сном. Что-то скользкое играло с его сознанием, не позволяя рассекретить себя, а только поразительно громко вторило, требуя внимание. Но зачем? Казалось бы, ничего такого не произошло. Дни сменялись один за другим. Понедельник, вторник, среда — не было особой разницы, потому что так или иначе каждый из них был похож на предыдущий. А те на десятки таких же оставшихся позади дней.
Раньше, когда Чуя был совсем крохотным, ему казалось, что время удивительно. В горящих глазах оно было до безграничной власти всемогуще. Рушить многолетние горы-гиганты, сушить некогда полноводные реки и даже взрывать такие далёкие простым смертным звёзды — не было сложной задачкой.
Оно может всё.
Вот ты занят делом, и время течёт так тягуче медленно, что совершенно серьёзно не знаешь, чем ещё можно занять себя, чтобы спокойно дотерпеть до обеда — авось, что за столом перепадёт. Но стоит только позволить себе маленькую шалость, как оно, ничуть не смущаясь, начнёт откровенно бежать, спешить на важную и забытую всеми встречу. Так, будто его скорость не просто возросла, а стала в степени гугол с нескончаемыми нулями после единицы.
Сейчас Накахаре двадцать девять, и он уверен, что «абсолютно» не равно «всё».
Часы тихонько оповестили о начале третьего часа ночи, пропищав почти в унисон с включённой радионяней, располагающейся на прикроватной тумбочке. Полупрозрачные шторы зашелестели. С проезжей части послышалось громкое, протяжное мяуканье, заставившее пса заинтересованно приподнять взлохмаченную от руки хозяина голову. Посторонние звуки воспринимались доносящимися явно не с этой планеты. Чуя сегодня сам был как будто бы не с этой планеты.
Четверг странный. Он стоит на границе между хмурыми, первыми днями рабочей недели и долгожданными выходными. Этакая золотая середина, приносящая предсказуемое удовольствие от приближающихся субботы и воскресения. Накахара одновременно ждал этот день и полностью не понимал того, что конкретно испытывает. С одной стороны, приближался визит к психотерапевту Ацуши касательно лекарств, от которых ребёнку легче не становилось. И Чуя был рад тому, что время быстротечно, и, возможно, именно в этот четверг у мальчика получится нормально поспать, а у рыжего почти облегчённо вздохнуть, не смея выключать радионяню — мало ли.
С другой стороны, приближался момент встречи с человеком, который вызывал слишком сильные эмоции, оценить которые Чуя не был способен, как бы ни старался. Он ощущал взгляд на себе в коридорах медицинского блока, не раз случалось сталкиваться в кабинете кафедры во время перерывов в, слава Богу, присутствии других преподавателей. Было до чёртиков нелепо делать вид, словно у них и не было тех разговоров.
Если бы люди были днями недели, то Дазаю Осаму непременно досталась бы роль четверга.
К концу дня успокоения Чуя добиться так и не смог.
— Нет, Накахара-сан, я сейчас говорю не об Ацуши, я говорю конкретно о Вас, — неожиданно резко для рыжего выдала врач этим вечером, глядя на парня испытующе тяжело. Так, что захотелось незамедлительно встать и уйти. — Вы ведь сами чувствуете, что напряжены, и это чувство сковывает. Ацуши-кун — способный ребёнок, которому не хватает некоторой доли уверенности в себе для полного погружения в общество и терапию, которую мы проходим. Но все эти проблемы поправимы. Вопрос только во времени. Сейчас меня больше беспокоит Ваше состояние, — простите, чьё состояние? — Как Вы себя чувствуете?
Женщина, сидевшая в чёрном кожаном кресле, приспустила очки на нос и внимательно осмотрела находящегося напротив цепким взглядом. Прямо как рентген. Казуко Уэно производила впечатление знающего своё дело человека, которому хватало одного жеста и слова, чтобы понять, какие вулканы извергаются в чужой голове. Она прекрасно ладила с Накаджимой и ребёнок чувствовал себя комфортно в её компании, что было не мало важно. Но именно в этот треклятый четверг Чуя в ней разочаровался.
— Мы находимся здесь исключительно ради Ацуши, не более, — Накахара, как не пытался, не смог скрыть недовольство и некое недоверие в голосе, открыто сквозившем холодом. Было что-то необычайно странное в заданном вопросе.
Упомянутый ребёнок, как ни в чём не бывало, играл с другими детьми в соседней комнате, вид на которую открывался прямо из кабинета психотерапевта через огромное окно, вмонтированное в стену между комнатами. Чуя задержал взгляд на белобрысой макушке, выглядывающей из-за высокой, разноцветной башни из кубиков. Ему просто жизненно необходимо было уйти от обсуждения столь острой темы. Хотя бы попытаться.
— Так оно и есть, — мягко согласилась врач, аккуратно улыбнувшись краешком губ, — но я не могу с профессиональной точки зрения не обратить внимание на Ваше моральное состояние, — не получилось. — Ребёнок, в первую очередь, заряжается от Вас, — подчеркнула она так, словно рыжий совсем ничего не смыслил в том, как работать с детьми. Может, это и было правдой. — Важную роль в воспитании играют именно модели родительского поведения. Малыши зачастую копируют поведение других людей, особенно тех, кто находится с ними в близком контакте.
— То есть Вы считаете, что я даю ему недостаточно и плохо на него влияю?
Накахара чувствовал себя не в своей тарелке. Они встречались в этом кабинете уже который раз на протяжение тех девяти месяцев, что Ацуши находился под Чуиной опекой, однако эти выкрашенные в приятный голубой стены казались до невозможного чужими. Рыжий был, мягко говоря, недоволен тем, куда зашёл их разговор, потому как прекрасно осознавал, насколько далеко он может раскинуться и какие скелеты со дна поднять. Он был не готов. Чертовски не готов.
— Ни в коем случае, — вкрадчиво улыбнулась женщина, закрыв толстую тетрадь, лежащую на коленях. Чуя поёжился от направленного на него взгляда. — Ваше поведение по отношению к ребёнку не вызывает у меня никаких вопросов, а даже напротив — мне приятно наблюдать за тем, как Вы стараетесь и как у Вас получается выстраивать с ним достаточно тесные отношения несмотря ни на что, — разве это не само собой разумеющееся? — Я лишь хочу сказать, что социализация Ацуши, о которой мы с Вами, Накахара-сан, ранее говорили, может быть копией Вашего собственного отношения с другими людьми. С теми, кто не входит в состав семьи.
— У меня с этим нет никаких проблем.
— Вы поставили на себе крест.
— Я — нет, — Чуя замешкался на секунду от того, как внезапно перехватило дыхание, — я не ставил.
— Однако Вы не спешите заводить новые знакомства, — продолжила та.
— Мне хватает общения на работе, — солгал он.
— Как много времени Вы проводите в университете?
— Всё то время, пока Ацуши нет рядом.
— А как часто предназначены себе?
— Достаточно, чтобы набраться сил.
— То есть, когда ребёнок в детском саду или у родителей?
— К чему Вы клоните?
— Давайте начистоту, Вы когда-нибудь слышали о параноидальном расстройстве личности?
— Простите?
Как гром среди ясного неба. У Чуи едва не задёргался глаз. Она точно собиралась довести его до нервного срыва своими вопросами.
— Параноидальное расстройство личности подразумевает наличие у человека необоснованного недоверия, подозрительности к другим, — отрезала Казуко ледяным голосом — никому из них не нужны были формальности. — Страдающий этим расстройством интерпретирует мотивы посторонних как вредоносные. Вы не замечаете, как закрылись в собственном доме? Как стали опасаться лишних глаз и ушей? Как абсолютно негативно реагируете на чужое внимание к себе?
Не замечал ли Чуя? Смешно.
Несколько лет убитых тем уродом и его скрытым увлечением не прошли даром. Накахару напрягала внезапно родившаяся в нём подозрительность. То, что раньше не казалось проблемой, выросло практически на глазах до размеров башни Халифы. Относиться к окружающим с осмотрительностью стало выработанной привычкой. Рыжий не мог спокойно раствориться в разговоре хоть с кем-нибудь, как бы ему ни хотелось из-за ёбанной возведённой Китайской Стены. Всегда была черта, заходить за которую Чуя не собирался ни при каких условиях, потому постоянно тормозил себя, плавно и не очень переходя к обсуждению другой темы или вовсе заканчивая разговор. И пусть это воспринималось окружающими как приступ грубости, Накахара был только рад не трогать то, что скрывалось и кровоточило глубоко внутри. Страх вернуться назад и быть загнанным в угол прошлой жизнью раздувался до невероятных масштабов, сжимая грудную клетку до невозможности дышать. Оттолкнуть было намного проще.
— Меня это не беспокоит.
Ложь. Рыжий не помнит ни одного дня, когда на душе было спокойно. Ни одного за прошедшие месяцы. Хотелось вымыться от липкой грязи колких слов.
— Теряя доверие к одному — начинаете сомневаться абсолютно в каждом, — в воздухе почувствовался резкий запах шмали и жжённых шин. — Ваше недоверие идёт прямиком из прошлых отношений, а паранойя стала плодом дел рук близкого Вам человека, — вдох-выдох, вдох-выдох, просто, блять, дыши, — Накахара-сан, как Вы чувствуете себя?
Ужасно. Так, будто его вспороли, вывалив внутренности прямо на стол. В ушах стоял противный звон. Психотерапевту не нужен был ответ. Она знала его сама. Чуя медленно сжал кулаки на коленях, впиваясь ногтями в кожу ладоней и пытаясь вернуть себе чувство контроля над ситуацией.
— Ваша сестра продолжает попытки вернуть сына?
— Нет, — мрачно усмехнулся Накахара, блеснув ставшими, как смоль, чёрными глазами. Думать о ней хотелось в последнюю очередь.
— Она до сих пор пишет, звонит?
— Нет.
Уэно замолчала. Оголяющий до костей взгляд изучал сидящего напротив. Очевидное напряжение в комнате заставило заговорить вновь.
— Накахара-сан, — рыжий чуть не поднял брови в непонятном изумлении от того, насколько ласково к нему обратились, — страх в подобных ситуациях абсолютно нормален. Мы никогда не сможем понять, чего от нас добиваются другие и что они могут сделать. Это не слабость и не признак поражения, нет. Но дайте мне сейчас обещание: не позволяйте страху завладеть Вашей жизнью, хорошо?
Мачико хрипло зарычал, подходя к проводнику звука в царство тишины.
Чуя самую малость, <s>очень сильно,</s> возненавидел себя. Ему в следующем году тридцать, что должно говорить о нём как о максимально осознанном человеке, но нет же. Вместо трезвой оценки ситуации он с самого утра и вплоть до поздней ночи не может найти себе место, переваривая остатки разговора со психотерапевтом.
Накахара был неуверен, что сможет пересилить себя. Заставить улыбаться при встрече со знакомыми и не петлять, не съезжать с ответов. Кажется, это абсолютно нормально, когда не доверяешь малознакомому человеку. В трезвом уме никто бы не согласился поделиться информацией о месте жительства или хранения ключей от дома с человеком, которого видишь впервые.
Но это и абсолютно ненормально, когда утаивается даже такая нелепость как дата рождения.
Омрачала ситуацию и грядущая встреча, о которой Осаму, сам того не замечая, напоминал своим видом чуть ли не ежедневно. Спасибо, хоть не подошёл и в лицо не сказал о запланированном мероприятии.
Чуя вёл себя не хуже девицы, собирающейся на первое в своей жизни свидание. Боже упаси. У Накахары язык не повернётся назвать запланированную посиделку в ресторане-баре таким неоднозначным словом. Неоднозначным, потому что рыжий до сих пор не может определиться с моделью своего поведения на вечер, хотя часики-то уже тикают. И наверное это только усугубляет положение.
У Чуи не было комплексов на этот счёт. Свиданий в жизни было, если не много, то достаточно. Но всегда, абсолютно всегда, Накахара знал, как себя вести и что говорить. Может, всё дело в том, что подобные мероприятия у нормальных людей, коим и он был в своё время, проводятся с теми, кто вызывает приятные чувства и с кем довольно-таки хорошо знаком, нет? Чуя согласился только из жгучего желания отвадить от себя этого прилипалу размера XXL и зажить наконец спокойно. Вот только мужчина совсем не подумал об одной маленькой, едва уловимой детали, которой так ловко уколола психотерапевт. Его жизнь никогда не была спокойной.
Да, проебался.
Но и это не свидание. Дазаю расчитывать откровенно не на что. Накахара не собирается отыгрывать роль суженого-ряженого. Точно не с этим человеком. На то были свои причины и тараканы в голове.
Пристрастие шпалы-переростка к попыткам без какого-либо согласия вскрыть чужую черепную коробку были из разряда что-то с чем-то. И, окей, разговор здесь не о том, кем там работает этот трупный врач. Вовсе нет. Проблема скорее в том, что прошлые отношения подкосили сильнее, чем должны были вообще.
Аки Хамада был ублюдком, о чём Чуя узнал, если не слишком поздно, так в тот момент, когда руки уже успели крепко перетянуть верёвкой.
А точнее даже не это, а развязка, затянувшая их на шее, как петля. То, что Хамада употреблял, Чуя узнал немногим позже, чем факт нахождения в отношениях с человеком, снабжающим дурью весь город, если не больше. Накахаре было морально и физически дурно. Ссоры без причин, доходящие до рукоприкладств и сломанной мебели, тупые подколы, постоянная долбёжка мозгов по поводу и без — всё это настолько сильно осточертело, что в груди разрасталось серьёзное желание в один день просто не прийти домой. Оставить всё как есть, забрать собаку, которую так ненавидел Аки, да и дело с концом. Чуя благодарил себя лишь за то, что смог вовремя очухаться и выйти из стадии любовь-морковь в открытую фазу: «любовь зла, полюбишь и козла». Рыжий уверен — Хамада блеять умел мастерски.
Кто-то бы сказал, что чувства имеют свойство застилать глаза, но это была бы чушь собачья. У Накахары просто фактически не хватало времени и сил обращать внимание на что-то там. Разве это от чувства бабочек в животе? Говорят, любовь живёт три года. Их умерла на четвёртый. И даже хорошо, что так. Придумывать отмазки и брать сверхурочные — заебало до чёртиков. Приходить домой и слышать не самые лестные высказывания в свою сторону — ещё хуже. Про звонки друзьям и проверку алиби стоит вообще промолчать.
Что касается Дазая, так Чуя, который должен был за столько-то лет абьюзивных отношений научиться определять истинные намерения людей, сделать этого так и не смог. Осаму был практически как чистый лист. Накахара знал, что шатен чего-то хочет, вот только это знание не выходило за поставленные рамки. Мужчине нечего ему дать и из этого вполне логично следует, что Дазай от него не может ничего желать, но даже так всё равно продолжает гнуть свою линию. Для чего всё это — непонятно.
И где та возрастная осознанность в действиях, которая сейчас так нужна?
Мокрый нос тычется в ладонь и Накахара не может сдержаться, чтобы не расплыться в безумно вымотанной улыбке.
Собаки с дефектами никому не нужны, люди тоже, Чуя знает это не понаслышке. Но даже так мужчина готов приберечь особое место в своём сердце для тех, кто остался совершенно один в растворившейся прохладе ночи.
На часах пять утра, за окном впервые за месяц разгорается яркий рассвет.
— Хороший мальчик.
**
Если бы Осаму сказал, что не нервничал, он бы солгал.
Дазай впервые чувствовал себя так тошнотворно непривычно. Он даже не мог подобрать нужных слов, чтобы описать всё то, что успел прочувствовать на собственной шкуре исключительно за прошедшие три дня. Ноющая головная боль дарила успокоение, потому что только с её помощью можно было хоть на децибел заглушить ворох мыслей, копавшихся, казалось, в самих внутренностях. Получалось отрезвить самого себя.
Осаму надеялся, что станет легче. Правда думал, что разговор с Чуей поможет ему наконец-то сделать первые шаги, чтобы расставить все точки над «i» в своей же голове. Правда предполагал, что сможет отвертеться от всего этого и вернуться к нормальной, которой у него никогда не было, жизни.
Ошибся.
Ожидание встречи было совершенно новым чувством, оседающим в горле до слабой невозможности дышать.
И нет, он думал, конечно, не только об этом. Мозг продолжал нагружаться и волокитой работы, что в институте, что в больнице. А дома перед глазами маячили ребёнок и подготовительные. Но вся отвратность всплывала именно в те моменты, когда переполненный разум сталкивался с бессовестной причиной тайфунов в голове. Или чем-то отдалённо напоминающем о нём.
В баре-ресторане царил приятный полумрак, дарящий долгожданное успокоение уставшим за рабочую неделю глазам. Высокие аквариумы-флорариумы отдавали бледно-синим, ярко контрастируя с изнеженным жёлтым светом множеств декоративных настольных ламп и софитов. По просторному залу с многочисленными круглыми столами летал едва уловимый шлейф дорогого виски. Из колонок играла приглушённая музыка, что-то похожее на мечтательно-опьяняющих Cigarettes after sex и Teen suicide — Дазай не вслушивался.
Безумно душно.
Осаму был сам не свой. В сотый раз пролистывал меню, однако ни одного блюда запомнить так и не смог. Буквы беспорядочно носились перед глазами, нехарактерная для него паника только чудом не выливалась за края заполненной чаши. Чуя опаздывал на двадцать минут, что с бесконечными пробками в центре не было чем-то новым, но знатно проезжалось по кончающимся нервам. Он никогда так не нервничал. Это было даже смешно. Осаму считал уместным послать что-то колотящееся внутри нахуй, но успокоиться не получалось. Ему точно нужно выпить.
— Прости, что задержался.