5. Про скомканные мысли внутри черепной коробки (2/2)

— От тебя вообще есть какая-то польза? — раздражённо спросил Сакагучи, хмуро вчитываясь в следующее задание теста.

Они тут полвечера на разбор десяти задач потратили, а Осаму, как обычно, в своём репертуаре ничего не знающей и ничем не помогающей амёбы, что бесит. Хоть угостил кофе и на этом спасибо.

— Фу, как грубо, Анго-кун, — Дазай картинно надул губы, вырывая из друга несдержанный, полный недовольства цок. Шатена надо было с Рюноске отправить спать, так хотя бы перед глазами не маячил. — Это не мой профиль, имею право побыть в неведении.

— Ода-сан, прошу Вас, помогите.

— Стыдно такое не знать, Мори-кун, но хорошо, прочитай ещё раз условие.

Сакуноске несдержанно фыркнул, стукнув излишне много бурчащего Анго по коленке. Осаму весело улыбнулся закатившему глаза Сакагучи, что всё это время буквально дыру в нём прожигал. Завидно даже как-то стало этому придурку. Он, между прочим, в отличие от свалившего в закат шатена на сборе присутствовал не только в качестве засыпающего слушателя — ведь пары с восьми утра это то, что нужно утомлённому организму — но и активного участника, потому что Кавамура-сан захотел переговорить. И если сейчас Дазай выглядел так, будто весь день продрых без задних ног, а к вечеру проснулся с ощущением всеобъемлющей бодрости, то тёмноволосый был похож на помидор. Жухлый, скорчившийся на солнце помидор. Хорошо хоть, что в этот раз встреча не была затянутой и Ода сумел быстро вырулить в сторону выхода, так что им удалось уйти практически самыми первыми, успев застать картину сматывающего с кафедры Накахары. Кстати, о нём…

— Разве вы это проходили? Не припомню, чтобы давал вам лекции на тему острых гнойных заболеваний, — Сакуноске внимательно осмотрел листы со всех сторон, пытаясь вспомнить, что вообще читал студентам на занятиях. Неужели деменция подкралась тогда, когда её не ждали?

— Гин-чан на опережение идёт, — отвечает раньше девушки Осаму, протягивая насупившемуся другу тарелку с милейшим печеньем в форме рыбок с той же уверенной улыбкой на лице. Если печеньки не помогут, то Дазай окончательно разочаруется в этой жизни. Но Анго ведётся.

— Зачем?

— Спроси у отца, к которому она на практику пойдёт. Может быть, он хотя бы тебя как коллегу в свои планы посвятит.

Одасаку неоднозначно хмыкнул, вчитываясь в задание с листа, не спеша спрашивать что-то ещё.

Сказанное Дазаем не сквозило обидой, как это было в подростковые годы, нет, оно скорее было произнесено с таким профессиональным безразличием, что сидящий рядом Анго поёжился от холода, откусывая половину туловища рыбки. Осаму как ни в чём не бывало продолжил пить кофе, летая мыслями где-то не здесь, но изредка улыбаясь сестре, обращающей свой взгляд на него.

Задумчивость Дазая давно прекратила пугать друзей, перестав быть в новинку со времён старшей школы. Это что-то определённо походило на аксиому, укрепившись и глубоко поселившись в мужчине. Чем-то, без чего Осаму представить совсем сложно, но сегодня даже для самого себя шатен перешёл грань.

У Дазая целое побоище разворачивалось в голове на протяжении нескольких часов и ни одной связанной мысли. Лишь огромное всепоглощающее отвращение к происходящему и самому себе. Становилось мерзко только от того, как сознание сперва в обманчиво-нежном жесте интерпретировало интерес к одному колкому созданию просто как способ отвлечься и расслабиться без задних идей, а после подкидывало то, от чего незамедлительно хотелось вспороть себе живот, наконец-то доставая гниющие органы.

Это абсолютно ненормально. И у Дазая подобного опыта никогда не было. Вовсе не задумывался об этом — не с его детством. Малейшие прикосновения от людей своего пола заставляли мгновенно напрячься. Даже дружеские объятия воспринимались в штыки, хоть внешне ничего и не менялось. Осаму продолжал улыбаться, благодарить за помощь, а сам мысленно представлял на секционном столе того, кто посмел перейти рамки дозволенного.

Чуя — чёртов комок противоречий, вызывающий слишком бурную для одного человека реакцию. Он крутится где-то рядом, сам того не замечая. Идёт на контакт, сам того не понимая. И реагирует так, что хочется получить больше. Слишком живой для работающего с такими же трупами, как и он.

Дазая никогда не волновало чужое мнение. Ничего не кололо на тему того, что там подумают о нём на работе или в детском саду, когда он в очередной раз забудет забрать ребёнка вовремя. Но Накахара так отчаянно цеплялся за людей, вызывая неконтролируемый приступ смеха и толику какого-то неправильного удовольствия. «У меня, в отличие от тебя, совесть есть», — как-то сказал Чуя в попытках пристыдить, и это было правдой. Вот только если бы подобное сказал кто-то другой, Осаму бы и не запомнил, пропустив весь разговор мимо ушей, а через несколько минут только плечами пожал, мол, никого не помню, ни с кем не разговаривал. Но вместо привычного абстрагирования слова рыжего глубоко засели где-то внутри под рёбрами, не думая вылезать. Ему не было стыдно или что-то вроде того, что должен испытывать человек в подобных ситуациях. Отнюдь. Просто кажется, после нравоучений Накахары Дазай стал ненавидеть себя чуточку больше обычного.

Он не знал, зачем сказал то Чуе. Может устал так долго держать всё в голове, а может хотел таким способом наконец-то разочароваться в человеке, получив какую-то слащавую ересь про взаимную симпатию в ответ. Увидеть его не с той стороны, с которой он обычно себя преподносит и с которой с лёгкостью заполучил внимание Дазая. Понять, что интерес Осаму не что иное, как минутная слабость от долгого отсутствия партнёра — да, шатен и такой вариант рассматривал — а Чуя всего лишь безликая кукла, не имеющая ни собственного характера, ни нужного в тот момент мнения. Однако Накахара снова всё усложнил, а шатен снова погрузился в собственные мысли, бегая глазами по листку.

— Лимфаденит, — не своим голосом произносит Осаму, только сейчас обратив внимание на повисшую на кухне тишину.

Ода и Анго куда-то ушли, оставив мужчину с сестрой на кухне, чего он конечно же сначала не заметил, погрузившись в себя.

Гин вздрогнула от неожиданности, поднимая глаза на бледное в свете софитов лицо брата. Слишком тихий для привычного Мори Осаму.

— Что?

— Ответ: «лимфаденит», — повторил шатен, кивнув самому себе, головой возвращаясь из черепной коробки на землю, — отёк в правой паховой области, резко болезненный инфильтрат, головная боль, температура — лимфаденит.

Девушка непонимающе моргает. Кажется кое-кому не помешало бы пойти прилечь. А после всё же возвращается к вызвавшей затруднение и обведённой карандашом задаче. Тонкие брови то и дело сводились к переносице по мере того, насколько очевидным теперь становился ответ.

— Чёрт, да как так, а?

Гин вымученно вздыхает, укладываясь головой на сложенные на столе руки от чувства полной безысходности.

Часы негромко щёлкнули, провозглашая начало нового часа. Сна, как ни странно, ни в одном глазу.

— Иди спать, Гин-чан, — погладив сестру по волосам, улыбнулся Осаму, — на сегодня тебе точно хватит.

И это правда. Когда Осаму вернулся с работы, девушка уже сидела за столом в куче тетрадей и книг, пыхтя от обилия домашнего задания. Прошло пять часов, но младшая с места так и не сдвинулась, хотя канцелярии и бессмысленных учебников стало явно меньше.

— Угу, — через некоторое время кивнула та, всё же садясь прямо, смотря абсолютно уставшими глазами, — сперва с сенсеями попрощаюсь. Нии-сану, кстати, сон тоже не помешает, если он не забыл, — на очевидный упрёк Дазай лишь шире улыбнулся. — Я скоро стану пугаться не себя в зеркале, а тебя в жизни. И не смейся, — предугадывая реакцию брата, фыркнула девушка, — лучше побереги силы и отдохни. Мне надоело смотреть на ходячий труп, от которого иногда несёт сигаретами. Ты разве не бросил?

Ага, ровно до того момента, когда одна рыжая пакость не повадилась в стенах курительной комнаты пропадать.

Блять, опять?

— Не волнуйся, имоото, всегда успею.

— Успеешь что? Отдохнуть или вновь бросить?

— И то и другое. Или ты ещё не заметила мою многозадачность?

Едва ли Осаму удастся не то, чтобы нормально отдохнуть после той подставы, что он сам себе и устроил в стенах кафедры, но и поспать вообще. Спасибо, мозг, за помощь. Он же так хотел провести ещё одну ночь в самокопании и попытках заглушить собственный голос в голове седативными до такой степени, что на работе завтра пред всеми предстанет ходячим трупом из «Живых мертвецов». Но как говорится: «Сам кашу заварил, сам и расхлёбывай».

Однако всё пошло немного не по плану и впервые в жизни шатен этому рад. Неожиданно для самого себя Рюноске, проснувшийся в полпервого ночи, стал неплохим успокоительным быстрого действия. Даже в детстве Дазай так быстро не засыпал, как сегодня. Мальчик всего лишь лёг рядом в обнимку с плюшевым динозавром и пожелал сладких снов, предварительно чмокнув в щёку отца, но и этого хватило, чтобы черноты внутри стало меньше.

Сны не будут сладкими. Они будут блеклыми и тревожными, полными сомнительных вещей и действий, но даже так дышать становится намного легче, а голос в голове окончательно замолкает

быть может до самого утра.