4. Если я скажу, что это попытки в флирт (2/2)

— Я отец-одиночка, — фыркнул Чуя, скрещивая руки на груди. — Мне по праву положен литр кофе и личный психотерапевт.

Дазай понимающе кивнул, опять поворачивая голову в сторону недовольного. Как мамочки на детской площадке, ей-богу.

— Думаешь его это волнует? — с сарказмом спросил он, когда их глазам посчастливилось встретиться, — знаешь сколько раз я пытался надавить ему на жалость? Всё без толку.

От представления Осаму, плачущего у ног одного из замов и умоляющего его отпустить домой к ребёнку, захотелось рассмеяться в голос. Но также быстро, как эта мысль возникла, также скоро Чуя её придавил, продолжая держать лицо.

— Неужели хоть кто-то смог заземлить твоё раздутое до размеров Земли эго?

— Неужели Накахара Чуя такого плохого мнения обо мне и моём эго? — оскорблёно спросил Осаму, вновь расплываясь в обворожительной улыбке. — Оно гораздо больше.

Пять минут тянулись как вечность. Шатен больше ничего не говорил, лишь изредка поглядывал в телефон, не выражая никаких эмоций вообще. Пусто. Он словно находился не здесь, а далеко за пределами актового зала. И, наверное, оно так и было.

— Принцесса драмы, — Чуя слегка коснулся чужого локтя своим, привлекая внимание, — он вроде не смотрит.

— Эй! — громким шепотом шикнул Дазай, прозвучав несколько обижено на такое ужасное обращение, но на сцену всё же глянул. Кавамура разговаривал с кем-то по телефону, отвернувшись от посадочных мест. Шанс того, что он обернётся и запалит их порыв сбежать, конечно же, был. Однако ведомый желанием поскорее убраться отсюда Осаму потянул Накахару к выходу. — Пошли.

Ода смерил Дазая укоризненным взглядом, когда тот играючи помахал ему ручкой, точно зная, что за ним следят, а затем скрылся за дверью, таща за собой Накахару, решительно настроенного сбежать. Ничего, потом объяснит.

На кафедре ожидаемо пусто. Звук кофейного аппарата разрезал тишину комнаты. Чуя по-хозяйски запрыгнул на подоконник, держа в руке небольшой стаканчик с кофе. Из открытого настежь окна едва попадал свежий воздух. Тучи заволакивали небо. Вот-вот пойдёт дождь, притупляя пыль дорог и запах цветения в радость аллергикам.

— Что?

Дазай сделал глоток, пожав плечами.

— Никогда не был на подобных мероприятиях?

И это была чистая правда. Чуя не работал в институте до того момента, как бывший преподаватель рыжего не предложил работу, что оказалось очень вовремя. И, сука, Осаму это понимал. Зацепился за вопросы Накахары во время их нахождения в зале и явно не отцепится, если не убедится в своей правоте.

— Нет.

И вот опять. Дазай понятливо кивает, точно складывая полученную информацию в отдельную папочку с именем рыжего в своей голове. Не впервой, но до сих пор пугает.

— Мне казалось, что в каждом институте организовываются заседания, — как ни в чём не бывало продолжил диалог шатен, замечая первые признаки раздражения в чужих движениях, но не спеша останавливаться.

— Не в каждом, — со знающим лицом парирует Чуя, нагло привирая и молясь, чтобы всегда знающий, что спросить Осаму промолчал. — Это первый на моём опыте.

— Надеюсь, последний. Не хотелось бы больше тратить время на бессмысленные беседы в этом году.

— А чем мы занимаемся сейчас?

— Как грубо, Чуя-кун. Ты считаешь наше общение бессмысленным? Это разбивает мне сердце.

— Более чем.

— Мне так не кажется.

И это было правдой. Им не всегда удавалось нормально поговорить. Иногда просто жизненно необходимо было распалить Накахару, почувствовать как злоба обволакивала комнату, чтобы просто заземлиться самому и прийти в себя. Чаще Чуя пожимал плечами, отвечая в той же манере, реже — вёлся на провокацию. Но и этого было достаточно.

— Как дела у Ацуши? — рыжий испытующе приподнял бровь, мол, а какого чёрта вообще спрашиваешь. Но Осаму только пожал плечами. Ты не единственный, кто может прыгать с темы на тему, Чуя. — Рюноске каждый день спрашивает у воспитателей всё ли с ним в порядке. Волнуется за друга.

Мужчина спрыгнул с подоконника, выкидывая пустой стаканчик в мусорное ведро у стола. Накаджимы не было в саду последние несколько дней не без причины. У Накахары сердце кровью обливалось, когда ручки всё ещё мелко потряхивало даже по прошествии такого большого периода времени. Тело испытало стресс и ему нужен был отдых, организацией которого Чуя и занялся. Вернее не он. Работу-то никто не отменял.

— У моих родителей, — хмыкнул мужчина, вспоминая, что с этой беготнёй забыл позвонить в обед отцу и прикидывая, как сильно он будет обижен, если наберет чуть позже. — С ним всё хорошо. В понедельник обязательно увидятся, уверен, он тоже успел истосковаться.

— Так долго не видеться. Должно быть они очень соскучились по внуку.

— Да, но встречаться чаще у них не получается, как бы всем ни хотелось.

Чуя прикусывает язык, снова убеждаясь в том, что Дазай та ещё зараза. Накахара лишь раз обмолвился о том, что его родители живут во Франции, а этот идиот не просто не пропустил эту ненужную информацию мимо ушей, но и запомнил и применил свои знания на практике. У тебя в башке записная книжка, Осаму?

Что ты тут вынюхиваешь?

— У тебя нездоровый интерес ко всему этому, знаешь?

— К чему?

— К моей жизни.

О как. Дазай странновато хмыкает. В коньячного оттенка глазах блеснул задорный огонёк, а губы растянулись в бесящей победной улыбке.

— Обоснуй.

Разве это не очевидно?

Чуе хочется рассмеяться в голос до появления слёз на глазах. Обоснуй? Он считает как-то иначе? Неужели со стороны все их стычки кажутся нормальными разговорами и только для рыжего всё это чёртов цирк, в котором клоун он? Накахара сейчас даже не уверен в том, что это было вообще его решение свалить со встречи, а не что-то, что спланировал Дазай.

— Хорошо, — слишком резко соглашается мужчина, моментально заводясь, будто этот разговор то, к чему он готовился всю свою жизнь, — во-первых, твоё странное, необоснованно огромное внимание. Ты верно думаешь, что я глухослепонемой и совсем ничего не понимаю. — Накахара начинает загибать пальцы, облокотившись о стол позади себя. Кажется, его не на шутку разозлила реакция широко улыбающегося шатена. — Вопросы, что ты задаёшь. То с каким лицом ты говоришь.

— С каким лицом?

— С таким, что хочется тебе въебать, чтобы ты не смел и звука издать, нет, нет, — Дазая быстро стопорят, что он едва успевает открыть рот в защиту своего бедного лица или по чему ему там бить будут в случае чего. — Во-вторых, если я сказал нет — значит нет. Я не люблю, когда ко мне лезут с расспросами, если ты ещё не понял. Не люблю, когда кто-то считает себя лучше меня и кричит об этом направо и налево.

— Ты привираешь, — цокает шатен, закатив глаза. Он вообще-то этого не делал да и не собирался! Ты параноик, Чуя!

— Серьёзно? Твоё лицо говорит об обратном.

— К концу нашего разговора моя самооценка станет ниже плинтуса и я залезу в крафтовый пакет, — Осаму скрещивает руки на груди. В любой другой день реакция Накахары бы достаточно позабавила. То как он хмурится, как тёмные омуты карамельных глаз метают молнии и как руки в кожаных, — он, блять, их вообще снимает?! — перчатках сжимают стол позади себя. Одно удовольствие. А ведь шатен даже ничего не сделал, что самое обидное! Но сейчас не этой хотелось бы реакции. Сколько лет должно пройти прежде чем до Накахары дойдёт, что шатен не станет пускать слухи или что там себе надумал этот балбес?

— Ты? — с сарказмом прыснул Чуя. — Да твоё огромное «Я» тебе не позволит!

— Чем тебя так смущает моё эго и его размер? Это комплексы и паранойя, Чуя. Тебе лечиться надо, — со смешком в голосе констатирует Дазай, удивляясь тому, как мало времени потребовалось Чуе, чтобы вспыхнуть. Или много. Осаму обязательно подумает об этом на досуге.

— Кто бы говорил про лечение! Давно себя в зеркале видел?! Сам-то больше на больного смахиваешь!

— Мне хотя бы, чтобы взглянуть на себя в зеркало не нужно на детский стульчик у раковины вставать.

— Говори, что хочешь, но прекращай всю эту хуйню! — продолжает гнуть свою линию Чуя. — У меня нет желания тратить время на бессмысленный трёп с человеком, придерживающимся каких-то своих гнусных целей. Хочешь самоутвердиться? Пожалуйста! Хочешь, чтобы я признал твою гениальность? Да не вопрос! Только отъебись потом, ладно?

— А если я скажу, что это были попытки в флирт.

— Попытки во что..?

Что, вашу мамашу? Какой, нахуй, блять, флирт? Он с какого дерева ёбнулся? Или в эту шпалу молния попала, спутав с деревом?

— Чуя-кун такой глупенький, что до него до сих пор никак не дошло, — Осаму мотает головой, меняя тон, с которым они только что разговаривали, на тот, с которым разговаривают с капризными детьми, что не хотят есть овощи на завтрак. А в голове лишь одно: «Замолчи, замолчи, замолчи». — Как грустно, а ведь я его считал вполне умненьким мальчиком. Ошибся.

Да, Дазай готов признать, что это наверняка была мимолётная, но симпатия, первые признаки которой Осаму яростно отрицал, осознавая полнейший бред. Чуя подкупал своим характером, а он у него был точно не промах. Если что-то не нравилось — говорил прямо, не старался как-то угодить, а вёл себя расковано, как только можно в их ситуации. Был аккуратен и обаятелен, когда дело касалось, конечно же, не Дазая. До чёртиков эмоциональным и живым. Именно этого порой не хватало Осаму. Именно этого он так и не смог получить даже сквозь годы. Диаметрально разные.

Желание узнать больше о человеке, заинтересовавшем его впервые за столь долгое время, действительно укрепилось в нём. И с каждой их встречей неуклонно возрастало. Он прежде испытывал нечто подобное к матери Рюноске, но тогда ничего не срасталось, да и шатен не спешил что-либо менять. Виделись изредка и того достаточно. Правда, после таких встреч у него родился сын, о появлении которого папаша узнал спустя два долгих года, но ничего. Выкарабкался же как-то.

Но говорить об этом сейчас было точно лишним. Осаму сам не до конца понимал, какой чёрт дёрнул его за язык. Хотелось провалиться сквозь землю, хоть внешне он никак не подавал виду своему подкосившемуся состоянию. На минуту показалось, что он снова сидит полураздетый в кабинете у директора интерната с полным отсутствием возможности выбраться из-под острого взгляда.

Накахара молчал. Он вцепился глазами в лицо напротив, неотрывно следя за чужой реакцией, словно ожидал подвоха. Давай, Дазай. Скажи, что всё это шутка и мы разойдёмся, как в старые добрые. Но шатен ни произносит ни слова, так как у самого в голове начался неотвратимый мыслительный процесс на тему: «А нахуя ты, вообще, рот свой открыл?». Чуя не верит. Кто угодно, но не этот человек, что на протяжении всего времени, что они знакомы, — вечеринка не считается, — действовал на нервы своим присутствием. Что подступился слишком близко в каком-то своём странном порыве. Даже сейчас его лицо не выражает ровным счётом ничего. Накахара не видит ни черта, что может переубедить его в своих словах:

— Я не терплю ложь, Осаму.

— Как занятно, ведь у меня на неё аллергия.

Чуя не церемонится. Хватает так, что из глаз искры летят и дыхание перехватывает. Руки сжимают шею сильнее, но Дазай неотрывно смотрит в глаза цвета расплавленной карамели и сам расплывается в улыбке от какого-то ненормального удовольствия.

— Где ты, блять, инстинкт самосохранения оставил? — рычит Накахара прямо в лицо Осаму, но, кажется, это не производит на последнего никакого впечатления.

Шатен скалится, широко ухмыльнувшись. Тянется к чужим запястьям в попытке отодрать руки от своей шеи, но Чуя сжал сильнее.

— Там же, где ты свой рост, малыш, — издеваясь шепчет Дазай, так и оставив ладони сомкнутыми на чуиных запястьях.

Не о таких касаниях он мечтал. Отнюдь. Но наблюдать за тем, как лицо напротив разгорается злостью вперемешку со смущением, а в глазах искрится недоумение, настолько прекрасно, что отвратительно. Дазаю больно и мерзко. Всё-таки с ним тут не чаи пьют, а душат. Причем в прямом смысле этого слова. Перед глазами начинает плыть от нехватки кислорода, а внутренности сжимаются. Но он только шире улыбается, выводя из себя и так разгневанного Накахару.

За закрытой дверью кафедры раздаются чьи-то размеренные шаги и громкие разговоры. Чуя смотрит неотрывно. И Осаму готов заплатить любую сумму, чтобы только оказаться хотя бы на мгновение в голове Накахары. Прочувствовать эти эмоции на собственной шкуре, упиться ими и окончательно захлебнуться, потому что именно в этом и теплится жизнь. Чуя хмурит тонкие брови, когда наконец-то разжимает пальцы на чужой коже, на которой непременно останутся следы от рук. Осаму прокашливается, прикрыв рот ладонью, согнувшись на стуле пополам. Шатен делает глубокий вдох и рвано выдыхает, пытаясь вернуть глазам прежнюю ясность, а лёгким — воздух. Слегка мутит.

Накахара наскоро цепляет сумку с дивана, хватаясь за неё, как за спасательный круг. Не смотря в сторону скрючившегося на стуле преподавателя, вылетает из кабинета, громко хлопнув дверью. Впалые щёки начинают нещадно краснеть, сливаясь с цветом огненных волос.

— Вот и поговорили…