Глава 10. Подвиг проигравших называется преступлением (2/2)

— Хорошо, что с тобой ничего не случилось. Наверняка и тебе не раз угрожала опасность.

Таркхин надеялся, что Видальд сам спросит о стреле, но тот отделался ничего не значащей фразой:

— Какое же сражение без опасностей?

— Видальд, в тебя летела стрела, — сдался Таркхин.

Губы воина растянулись в улыбке.

— Советник, в меня летело много стрел.

— Нет, та стрела была особенная. Ты должен был узнать ее.

— Э, советник, — отмахнулся Видальд. — Ты, поговаривают, колдун, так что тебе, может, и виднее. Но как по мне, все дикарские стрелы одинаковы.

— Вообще ни одной необычной? Что ты делал, когда в тебя летели стрелы?

— А что я мог делать? От одних уклонялся, другие на щит принимал. А в чем дело-то?

Чародей промолчал: разговор явно не получался. Либо телохранитель и впрямь ничего странного в бою не заметил, либо тщательно это скрывал.

— Ты извиняй, советник, — прервал его мысли Видальд, — но если ты говоришь, что ту рукопись, с рисунками, без помощника не найти, то я того, пойду.

Не утруждая себя тем, чтобы вернуть книгу на место, он хлопнул ею о стол и двинулся к двери, но на полпути обернулся.

— Дикари разгромлены, забудь о них. С их стороны ни одна стрела больше не прилетит.

— Да, конечно… конечно, — пробормотал Таркхин.

Видальд кивнул на прощание и вышел. Советник же принялся ходить по книгохранилищу, рассуждая.

Стрела точно летела в Видальда. Видальд тем не менее выжил. Зная это, оставалось только гадать, кто скрывается под маской хамоватого телохранителя и скрывается ли. Таркхин не чувствовал в нем никакой, даже скрытой мощи. Тем удивительнее, что воин избежал опасности, и тем подозрительнее его ложь о том, будто он понятия не имеет ни о какой стреле. Хотя ложь ли это? Поразмыслив, чародей засомневался в этом. Что если Видальд и впрямь ни о чем не догадывается, что если в судьбу стрелы вмешались иные, третьи силы? Другие чародеи, шаманы или кто-то (что-то) еще более могущественный?

Следовало признать, что в последний год он частенько ощущал смутное, нечеткое, тревожащее присутствие неведомых ему сил, природу которых никак не мог уловить. Силы эти как-то были связаны с братьями, но это единственное, что Таркхин сумел распознать. На всякий случай он решил хотя бы приглядывать за Видальдом: вдруг с воином случится еще какая-нибудь странность, которая прибавит ясности.

***

Кхан спускался по лестнице — ниже винных погребов, в подземелье, где держали пленников и заключенных. Сейчас среди них находилась и айсадка, которую кхан собирался хорошенько расспросить перед казнью.

Варда, как и многие после него, так и не сумел докопаться до истины. От пленников удалось добиться только расплывчатого утверждения, будто Отерхейн и его вождь падут, ничего более определенного они так и не сообщили.

Девчонка-айсадка находилась в темнице уже пятые сутки — находилась в одиночестве, не имея представления о своей дальнейшей участи и не зная, что с ее сородичами. Ее воля уже должна была ослабнуть, и Элимер хотел этим воспользоваться.

Царапнув слух, скрипнули тяжелые ворота подземелья. Кхан оказался в затемненном сыром туннеле, освещенном чадящими факелами, из которого вели десятки дверей — за ними скрывались как глухие каменные мешки, так и зарешеченные клетушки.

Охраняли туннель двое стражников. Один из них метнулся к крайней правой двери, сунул ключ в поеденную ржой скважину замка и провернул. От скрежета по телу Элимера пробежала дрожь, и он передернулся.

Дверь распахнулась, открывая черный провал камеры. Дикарка находилась в темноте: так и было задумано, чтобы постоянный мрак нагонял тоску и уныние. Она не должна была даже догадываться, сколько прошло времени с тех пор, как ее пленили.

Кхан велел подать факел и вступил внутрь, освещая подернутые плесенью стены.

Айсадка сидела в дальнем углу, скорчившись и прикрыв глаза руками. Элимер сделал еще несколько шагов вперед, она дернулась и, отняв от лица ладони, прорычала:

— Не сметь! Не трогать!

Элимер остановился и пригляделся. На щеке айсадки багровел огромный синяк, левый глаз заплыл, на плечах виднелись кровоподтеки. Все отметины были свежими.

В груди Элимера вскипела злость: он приказывал не трогать дикарку, но его ослушались. Подавив гнев, он обернулся к стоящему позади бородатому стражнику. Тот сразу все понял: недобрый взгляд правителя сказал ему больше, чем любые слова. Кровь отхлынула от лица мужчины, а через мгновение накатила вновь, окрасив лоб и щеки.

— Имена, — процедил Элимер, подзывая жестом и второго стражника — молодого и большеглазого.

— Зушран, повелитель, — представился чернобородый.

— Т-тайрун, м-мой кхан, — заикаясь от страха или от рождения, сказал молодой.

— Вам передавали мой приказ насчет этой заключенной?

— Д-да, мой к-кхан, Хирген с-сказал, — снова ответил Тайрун, и Элимер сделал вывод, что заикается он все же от рождения.

— Но вы ослушались.

— Повелитель… прости, но это не мы! — воскликнул Зушран, для убедительности мотая головой.

— Вот как? Кто же тогда? Она сама? — Элимер издевательски вскинул брови.

— Лагрейху это, — признался чернобородый. — Он вчера дежурил, а она ему глаза пальцами попыталась выдавить. И укусила еще… за нос… до крови… и прямо откусила кончик. Вот он и взъярился…

Лицо кхана не изменилось, но злость в глазах разгорелась ярче.

— Это что же такого Лагрейху думал сделать — или сделал — что она на него набросилась?

Стражник вздохнул и отвел взгляд, видимо, стесняясь сдавать приятеля. Но выбора у него не было: если солгать правителю, а ложь откроется, то самому будет несдобровать.

— Не знаю точно, повелитель, но говорят, что вроде снасильничать думал…

— Удалось?

— Не знаю, не при мне было, — ответил Зушран с видимым облегчением: ведь если не видел, то и обвинить не в чем.

— А ты знаешь? — обратился Элимер к Тайруну, но и тот отрицательно мотнул головой. — Тогда зови Хиргена, — велел он.

Тайрун отправился за смотрителем, а Элимер вновь уставился на айсадку. Под его взглядом она плотнее вжалась в стену и, оскалившись, выставила вперед руки.

— Успокойся, — бросил кхан, — я тебя не трону.

Девчонка не отреагировала, будто не услышала его или не поняла. Элимер даже подумал, что она не знает отерхейнского, но вспомнил, что только что она уже говорила на нем. Неудивительно: племена много лет прожили рядом с поселенцами, а значит, хотя бы простые слова и отдельные фразы выучили.

В коридоре послышались гулкие шаги, айсадка вздрогнула, а кхан повернулся на звук. То явился смотритель темницы, а двое уже знакомых Элимеру стражника встали за его спиной. Кхан вышел из камеры, прикрыв за собой дверь — осталась лишь узкая щель, — и обратился к Хиргену.

— Твой подчиненный нарушил мой приказ. Некий Лагрейху.

— Да, повелитель, знаю, Тайрун мне сказал.

— Ты должен был знать об этом уже вчера. Но твои люди тебе не сообщили. Почему?

Смотритель сглотнул слюну.

— Прости, мой кхан, моя вина, что излишне доверял им, не требовал докладывать о пленнице каждый день. — Он недобро покосился на стражников. — Я готов понести наказание. И разумеется, ничего подобного с пленницей больше не повторится.

— Разумеется, — кивнул кхан. — Потому что виновный будет казнен. У тебя есть день на то, чтобы точно выяснить, кто нарушил мой приказ: Лагрейху или еще кто-то. Завтра на закате отрубить преступнику голову. Все, кто в последние два дня нес дозор в темнице, лишаются дневного жалования. И ты тоже.

— Да, мой кхан, — выдохнул смотритель, понимая, что легко отделался: иной раз правитель куда более жестоко относился к провинившимся подданным.

Элимер прошел дальше по коридору и погасил свой факел, опустив в чашу с песком, затем повернулся к Хиргену.

— Теперь айсадка, — перешел он к другим распоряжениям. — Ее нужно отвести наверх, в потаенную комнату. Распорядись, чтобы принесли туда воду и какую-нибудь одежду. И лекаря пригласи. Убедись, что в комнате нет острых и тяжелых вещей, веревок… всего того, чем она могла бы навредить себе или другим.

— Все сделаю, — кивнул Хирген. — Велишь начать сейчас же?

— Велю. Ступай.

Смотритель поклонился, но Элимер уже прошел мимо него по коридору. Хирген двинулся следом. Посередине ведущей из подземелья лестницы кхан обернулся.

— Замки у тебя проржавели. Разве я за этим следить должен?

— Сегодня же прикажу почистить или сменить.

Элимер промолчал и пошел дальше. Поднявшись в жилую часть замка, он с удовольствием втянул сухой теплый воздух.

***

Сначала исчезла полоска света, затем Шейра услышала, как закрылся замок. Она вновь оказалась в пугающей тишине, кромешном мраке, наедине с собственным отчаянием. Девушка слабо представляла, сколько времени провела здесь, и тем более не знала, сколько еще пробудет. Дни отсчитывала по числу появлений стражников: два раза в день один из них приносил воду и еду — вареные овощи, сыр и пресную лепешку.

Шакалы приходили и сразу уходили — так длилось до четвертого дня. А потом явился мужчина почти сразу после того, как перед ней поставили еду. Слишком рано явился. Сначала он смеялся над Шейрой и что-то говорил, но она не понимала — за булькающим хохотом не разбирала слов. Затем набросился, придавив своим телом к полу, распластавшись на ней, как на подстилке из шкур, и принялся шарить руками по шее, груди, между бедер. О, Шейра прекрасно понимала, что это значит, и не могла допустить, чтобы шакал овладел ею. Но что она могла сделать — безоружная, ослабевшая? Только и сумела, что со всей силы ударить в веки большими пальцами, а зубами вцепиться в нос, находящийся прямо перед ее лицом. Шакал завопил, а она ощутила его соленую теплую кровь на губах и языке. В следующий миг в скулу Шейры врезался тяжелый кулак, заставив разжать зубы. Враг вскочил, хватаясь за нос, рыча и заливая пол своей кровью. Потом обрушился на сжавшуюся, притянувшую колени к груди девушку, и принялся бить ее по голове, бедрам, плечам. Наверное, забил бы до смерти, но на крик прибежали другие шакалы и оттащили его. Шейра к этому времени почти потеряла сознание, и только одна мысль крутилась в затуманенной голове: умереть хочется…

На пятый день явился темный вождь, Шейра сразу его узнала и приготовилась защищаться, если и он захочет на нее напасть. Она следила за ним напряженным взглядом и прикидывала: если шакал подойдет, успеет ли она выхватить кинжал из его ножен, а потом всадить в грудь — ему или себе.

Правда, шакалий вождь, сделав несколько шагов, остановился и больше не делал попыток приблизиться, только разглядывал ее с тем любопытством, с каким дети разглядывают диковинное насекомое. Потом сказал, что не тронет. Она разобрала слова, но не поверила: всем известно, что шакалы — лгуны.

Этот, однако, не соврал. Еще чуть-чуть посмотрел на нее и молча ушел. Из-за неплотно закрытой двери Шейра слышала, как он бранится из-за того, что вчерашний шакал дурно с ней поступил. Это с трудом укладывалось в голове, ведь темный вождь — самый подлый и бесчестный из всех шакалов.

Когда все ушли, а дверной замок проскрежетал, закрываясь, она снова свернулась в углу на подстилке из сена и шкур и даже задремала муторной тревожной дремой. Очнулась она, когда снова проскрипел ключ в замочной скважине, и на пороге появились два незнакомца. Она вскочила, выставив вперед руки, но через несколько мгновений борьбы шакалы скрутили ее и потащили из темницы и дальше по коридору.

Шейра решила, что ее ведут убивать.

***

Кхан сидел в тронной зале, подперев рукой подбородок. Изредка прикладывался к кувшину с водой, стоящему на широком подлокотнике. За спиной правителя застыл Видальд, и больше в помещении никого не было.

Дверь распахнулась, стражник втолкнул пленницу, и Элимер с удовольствием отметил, что она все-таки облачилась в принесенную ей одежду: простую тунику из небеленого льна. Значит, можно было надеяться, что и в остальном дикарка будет столь же сговорчива. С тех пор как ее забрали из темницы и поместили в потаенной комнате, прошло несколько дней. Синяки на лице пожелтели, отек под веком уменьшился, теперь ее юность бросалась в глаза еще сильнее.

Айсадка не сутулилась, не дрожала и вообще не походила на впавшую в отчаяние. Напротив, стояла неподвижно, расправив плечи, вздернув подбородок, ее взгляд находился где-то на уровне груди кхана, но смотрела она как будто сквозь него, словно не видя его.

Элимер в неудовольствии поджал губы. «Нет, эта ничего не расскажет… Но попробовать все равно стоит».

— Назови свое имя! — велел он.

Девчонка осталась невозмутимой.

— Гордыня тебе только навредит. Хотя как знаешь… — бросил Элимер и, стараясь подбирать простые слова, медленно проговорил: — Тогда меня послушай. Я сохраню тебе жизнь и верну свободу, если расскажешь о вашем пророчестве. Если откажешься, велю пытать и убить. Убивать тебя будут долго, будут каждый день что-то отрезать. Сначала пальцы, потом уши… — Дикарка молчала, и Элимер добавил: — А до этого отдам тебя моим воинам. Их будет много. Тебе понравится.

Последняя угроза подействовала, айсадка вздрогнула и наконец посмотрела кхану в глаза. Помолчала, подбирая отерхейнские слова, и выпалила с сильным акцентом:

— Лжиный темный вожак! Шакала зачем убить велеть, если делать, как он?

— Я его казнил не из-за тебя, а потому что он меня ослушался. Он отмучился, а твои мучения только начинаются.

Девчонка отвернулась, но от кхана не ускользнуло, что уголки ее губ дернулись, а кулаки сжались. Значит, пленница и впрямь поверила в угрозы, испугалась их, а раз так, можно добавить новых:

— Муки ждут не только тебя. Чем дольше будешь молчать, тем больше твоих сородичей умрет.

Айсадка широко распахнула глаза, и ее губы задрожали. Затем она отшатнулась, оказавшись чуть позади одного из стражников.

Самое время повторить вопрос, подумал Элимер, но не успел и слова сказать: девчонка молниеносным движением выхватила из ножен стражника кинжал и, отскочив назад, размахнулась, целя себе в шею.

Никто не успел бы ей помешать…

Видальд успел.

Словно предугадав порыв пленницы, в тот же миг запустил в нее бронзовым кувшином с водой и попал в живот. Девушка согнулась, издала тонкий всхлип и, не удержав равновесия, упала. Когда пришла в себя, стражники уже отняли кинжал и теперь связывали за спиной руки. Айсадка тщетно пыталась вырваться. Ее ресницы часто-часто заморгали, и она опустила голову, скрывая слезы.

— Даю время до завтра, хорошо подумай, — усталым голосом протянул Элимер и махнул рукой стражнику. — Уводи!

За пленницей закрылась дверь, а кхан поднялся и в раздражении прошелся по зале.

— Не понимаю этих дикарей! Сущее безумие — согласиться на пытки и умереть из-за какого-то пророчества! Но, может, теперь она передумает?

— Нет, — возразил телохранитель, — не передумает.

— Ну ладно, я бы еще понял, если бы она только собой жертвовала. Но что же, до жизни соплеменников ей тоже дела нет?

— Ты же, кхан, видел, что есть, — ответил Видальд. — Иначе с чего бы она убить себя вздумала? Просто у них, у дикарей, все не по-людски. Они верят… во всякое.

— Во всякое?

— Ну, они верят, что нельзя болтать о таинствах чужакам, тем более врагам, а то в посмертии и следующих рождениях ждут муки сильнее тех, которыми ты пугаешь. А остальной народ столкнется с бедами: голодом, болезнями… ну и всем таким прочим. Если не умилостивит духов большой кровавой жертвой…

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Элимер.

— Ну так я же горец. А наш народ знаком с дикарями давнее, чем вы.

— И что ты раньше молчал? Зачем я на нее время тратил?

Видальд пожал плечами.

— А что бы изменилось? Извиняй, кхан, но ты ведь все равно попробовал бы.

Мысленно Элимер согласился с воином, а вслух сказал:

— Это не тебе решать. Говори все что знаешь. Как выпытать у нее правду?

— А почем мне знать-то? Разве только она поверит, что пророчество — вранье. Может, оно и есть вранье. Но убедить ее в этом будет непросто.

— Ладно, я подумаю над этим, и ты подумай. А теперь ступай, оставь меня одного.

Элимер неспроста решил остаться в одиночестве и не зря приказал доставить айсадку в одну из двух потаенных комнат. Туда вели проложенные в замке скрытые ходы, в стенах же комнат, у самого потолка, находились замаскированные отверстия, к которым можно было подняться по узкой, выбитой прямо в стене лестнице и через которые просматривалась часть помещения.

К одному из этих отверстий Элимер и отправился. Он знал, что выражение лица любого человека, когда тот находится в одиночестве, говорит больше, чем слова.

***

Шейра застыла посреди сумрачной комнаты. Растерянный взгляд блуждал по каменной стене, скользил от двери к зарешеченному окну и обратно.

Отчаяние сменилось безразличием и безмерной усталостью. Девушка потеряла последнюю возможность с честью вырваться из ловушки, в которую попала — после неудавшейся попытки самоубийства следить за ней станут намного тщательнее, и второй возможности не представится. Значит, Шейре остается либо предать таинство и после смерти не найти дороги в Долину вечной охоты — либо не предавать и обречь себя на страшные пытки.

При мысли об угрозах темного человека безразличие ушло, дыхание сбилось, сердце бешено застучало, а потом как будто замерло. Шейра до умопомрачения боялась умирать той позорной смертью, о которой говорил вожак. Представлять, что сделают с ней, с ее телом темные люди, было нестерпимо. Хотелось бы верить, что все случившееся только сон — увы, разум ее не покинул и упрямо повторял: это явь. Страшная, но явь.

Пока Шейра сидела в темной камере, то много раз порывалась броситься к двери и кричать: «Я все скажу, только выпустите меня!» Каждый раз что-то останавливало. Остатки гордости. Мысль об оставшихся в лесах детях: они еще могут вырасти, и род айсадов не прервется. Надежда, слабая и робкая, что все-таки удастся победить вождя-шакала. Сейчас она окончательно угасла.

Шейра прислонилась к стене, потом сползла по ней на пол и обхватила колени руками. Снова и снова проносились перед глазами пугающие картинки: насилие, пытки, казнь… пытки, насилие… В памяти всплыло лицо темного вождя: резкие черты, злая ухмылка, ледяной взгляд. «Этот на любую подлость способен».

Она уронила голову на колени и заплакала.

***

Элимер наблюдал за айсадкой. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. Утопающая в большой тунике, из-под которой как-то беззащитно торчали худые лодыжки, она походила на ребенка, надевшего родительское платье. В общем-то, еще пару лет назад она и была ребенком. Тем удивительнее, что сейчас проявила такую стойкость. Столько дней провела в холодной камере и неизвестности. Ее пытался изнасиловать и избил тюремщик, а главный враг угрожал пытками и очередным насилием — но девчонка все равно не сдалась.

Элимер считал, что дикарка жертвует собой исключительно из юношеской дурости, и все же не мог не оценить ее готовность постоять за свою правду. Немногие на это способны.

Голова айсадки упала на колени, плечи затряслись — девушка заплакала. Мимолетная жалость кольнула сердце Элимера, но он быстро ее подавил, чтобы не мешала трезво мыслить. В конце концов, девчонка с самого начала знала, на что идет и чем рискует.