Глава 10. Подвиг проигравших называется преступлением (1/2)

Войско Отерхейна выдвинулось в обратный путь, когда день уже угасал. Победители радовались, болтали о схватке и хвастались доблестью. То тут, то там слышались слова бранной песни:

Горячая кровь на холодной стали!

Мы пришли, хотя нас не звали!

Мы стаей волков, кровь учуявшей, стали!

Мы искупаемся в вашей крови,

Вам не вернуться с этой войны!

Все оказалось даже проще, чем отерхейнцы предполагали, и теперь дикарей, безоружных и связанных, вереницей вели за войском. Элимер с удовольствием думал о том, что леса теперь безопасны и поселенцы могут их занять. Хотя вряд ли это случится скоро — скотоводы, да и земледельцы, не приучены жить в чаще, только охотиться, собирать хворост, валить деревья для построек или чтобы расчистить место для них.

Степь утонула в ночной синеве, и кхан приказал остановиться: спешить уже некуда, а значит, войску лучше отдохнуть, чем тащиться в темноте.

Он спрыгнул с коня и огляделся, ища Видальда. Воину пора было вернуться, ведь времени прошло достаточно. Словно в ответ на его мысли, за спиной раздалось покашливание, затем прозвучало:

— Кхан, я выяснил!

Элимер обернулся.

— Что же? Их главарь жив? Если да, то идем. Покажешь.

— Сразу? — телохранитель почесал затылок. — Может, сначала хочешь спросить, на что дикари надеялись?

— А ты узнал, в чем смысл их самоубийства?

— Ну, не то чтобы… Но кое-что любопытное услышал.

— Говори.

— Их шаман что-то там напророчествовал перед смертью. Вот они и ринулись на Отерхейн.

— Что именно?

— Понятия не имею. Я и это только по их ругани разгадал. А как спросил — так они и умолкли.

— Знаменитое дикарское молчание… Понятно. Но все-таки предсмертное прорицание не шутки. Нужно бы выяснить все до конца, только сначала в столицу вернемся. А пока веди, покажешь их вождя.

— Идем. — Видальд двинулся вперед, прокладывая путь через высокие травы, мимо разжигающих костры и устраивающихся на ночлег воинов. Не оборачиваясь, он спросил: — Что ты хочешь сделать с вождем?

— Я уже говорил, — процедил Элимер. — Казнить. Медленно. Ублюдок унизил нас, заставив воевать с детьми. За это его муки растянутся на недели.

— Да? Ну, хорошо, — в голосе Видальда проскользнула усмешка, причины которой Элимер не понял.

Крепко связанные дикари, размещенные ближе к центру лагеря, жались друг к другу, избегая смотреть на победителей. По требованию кхана стражники подошли ближе, освещая их факелами. Свет огня выхватил лица пленных: в основном взрослые, юных значительно меньше, и всего лишь несколько детских.

«Конечно, — Элимер скрипнул зубами. — Ведь остальные дети мертвы».

— Я жду, — обратился он к Видальду.

Телохранитель протиснулся в толпу пленных и вытолкнул оттуда худую женскую фигуру.

Элимер протянул руку к одному из стражников, и в ладонь тут же легло гладкое древко факела. Он шагнул к дикарке, ярче освещая ее лицо, и сразу понял усмешку Видальда: предводительница оказалась немногим старше убитых детей. Глядя на юное, измазанное в земле и крови лицо, кхан задавался вопросом, как такая девчонка могла стать вождем. Или же Видальд ошибся?

Дикарка вскинула горящий ненавистью взгляд, и Элимер узнал его: именно в эти глаза он смотрел, когда в него летела та страшная стрела. Это многое объясняло. Не иначе, девчонка — шаманка, вот ее и поставили во главе войска.

Она смотрела с такой злобой, что казалось, стоит развязать ей руки, и она — даром, что безоружная, — набросится на него. Мелькнула шальная мысль проверить догадку, но Элимер сдержался: пока только Видальд знает, что девчонка нужна живой, лучше не рисковать. Стражники могут убить ее за одну только попытку напасть на кхана, а такая смерть слишком проста. Вождь, кем бы он ни был, должен быть казнен на главной площади.

— С девчонки не спускайте глаз, — велел Элимер стражникам. — Головой отвечаете.

Он проследил, как воины увели дикарку к остальным пленным, затем передал факел Видальду.

Вместе с телохранителем они вернулись к большому костру, разложенному специально для правителя. Элимер опустился на шкуры и велел Видальду устроиться напротив, но спать не лег. Сидел, смотрел на огонь и молчал, а в голове вертелись тревожные мысли и вопросы.

Слишком уж удачно вышло, что дикари сами вылезли из лесов, что не пришлось их выманивать. Возможно, был в этом какой-то подвох. О чем говорилось в том пророчестве? Ведь что-то же заставило дикарей не только ввязаться в безнадежную битву, но и сделать вождем девчонку лет шестнадцати. Хотя если она шаманка, то спрашивать с нее надо бы, как с полноценного воина. Однако казнь все-таки будет быстрой. Каким бы жестоким его ни считали, а терзать глупую девчонку рука не поднимется.

***

Шейра плелась с опущенной головой и не смотрела в глаза соплеменникам, боясь прочесть безмолвные обвинения. Сильнее этого мучило только понимание, что все оказалось зря: и пророчество, и великая Стрела, и множество принесенных в жертву жизней. Дети погибли почти все, а остатки вольных народов шли за торжествующими победителями. Шейра видела радость на лицах шакалов, слышала смех, и от этого становилось еще горше.

Она не понимала, куда их ведут и зачем, почему не убили, но знала одно: если враги решат сделать их рабами, то ничего у них не выйдет. Любой из племени скорее умрет под плетью, чем станет прислуживать шакалам.

Самое большое испытание ждало пленников впереди. Пока шли по безлюдной степи, можно было не смотреть на темных людей, не видеть их злорадства, но вот начались каменные шатры, и там их окружили простые жители. Они кричали, размахивали руками, бросались комьями земли и камнями. В лоб Шейры попал острый, как наконечник стрелы, кремневый обломок, кровь заструилась по лицу, заливая глаза, а девушка даже не могла ее вытереть — руки связаны. Воины, приставленные охранять пленных, пытались помешать толпе, но не особенно усердствовали. Под конец пути айсадка едва держалась на ногах, стопы истерлись, мышцы болели, но, чтобы сохранить остатки достоинства, она старалась не показывать, как измучилась.

До главного шакальего логова добрались поздним вечером. Там их снова встретила орущая толпа, но в этот раз все закончилось быстро — к Шейре подошли два воина, отделили от остальных и завели внутрь огромного каменного шатра. Подталкивая в спину, провели вниз по мрачным каменным проходам в крохотное сырое помещение. Там айсадка забилась в угол и попыталась отрешиться от всего, чтобы не сойти с ума. О судьбе соплеменников в тот день она так и не узнала.

***

Таркхин встречал кхана и знатных воинов на пороге тронной залы, сейчас освещенной множеством факелов, укрепленных на колоннах и у стен. Позади Элимера, как обычно, шел Видальд — живой и невредимый. Советник едва поверил собственным глазам, ведь ясно видел, что стрела летела в телохранителя, она не могла пронестись мимо, от нее не защитился бы ни один воин, даже самый могучий. Видальд же, тем не менее, не пострадал…

— Таркхин, что-то случилось? — спросил кхан, заметив, что наставник побледнел. — На тебе лица нет.

Чародей тут же взял себя в руки.

— Я не спал всю ночь, повелитель. Наверное, усталость сказывается.

Пораженный чудесным возвращением Видальда, Таркхин не успел выдумать объяснение получше, и Элимер ему не поверил. Уж он-то знал, что чары позволяли долго обходиться без сна, и все же отнесся к лукавству советника снисходительно и не стал ни о чем спрашивать. Тот и раньше, бывало, о чем-то недоговаривал — в конце концов, у колдунов свои тайны, недоступные даже властителям.

Таркхин быстро сменил тему:

— Поздравляю с победой, мой кхан. Мне сказали, ты привел пленных. Могу узнать зачем?

— Позже, — ответил Элимер и обратился к стоящему у стены слуге: — Позови Хиргена.

Прислужник бросился исполнять поручение, кхан же прошел вглубь залы и, поднявшись по короткой лестнице, опустился на покрытый резьбой и волчьими шкурами трон. Видальд заступил за спину правителя, а Таркхин и воины присели на скамью неподалеку.

Спустя несколько минут обитые железом дверные створки распахнулись, и на пороге появился худой сутулый мужчина, с коротким мечом и гроздью гремящих ключей на поясе. Отвесив глубокий поклон, он приблизился.

— Хирген, — заговорил Элимер, — дикарей надежно заперли?

— Они в подземелье, мой кхан.

— Охраняйте их как следует, отныне ты за них в ответе.

Хирген склонил голову, и Элимер продолжил:

— Одну дикарку я велел запереть отдельно от всех. Это сделали?

— Да, повелитель, она на нижнем ярусе темницы.

— Хорошо. Через… — он задумался. — Через неделю она будет казнена, но пока пусть ей дают нормальную воду и еду. Набросайте ей сена и овчины, чтобы не мерзла, и пусть ее никто и пальцем не тронет. Она нужна живая и здоровая. Проследи лично.

Хирген снова склонил голову, сопроводив движение словами «разумеется, мой кхан».

— И смотри, чтобы никто раньше времени не сообщил ей о том, что ее ждет. Надеюсь на тебя. Теперь ступай.

Смотритель темницы удалился, и кхан обратился к приближенным:

— Жаль, что рабы из дикарей никудышные, а брать у них нечего — воины остались без добычи. Потому каждый, кто участвовал в походе, пусть получит разовую надбавку к жалованию. Рядовым бойцам тридцать медяков, десятникам — пятьдесят, а сотникам по одному серебрянику. Себе возьмите пять. Батерхан, сходи к казначею, он выдаст деньги, распредели их по сотням.

— Благодарю за доверие, повелитель. Будут какие-нибудь распоряжения насчет пленных?

— Пока нет.

— Их можно продать соседям, — вмешался Таркхин.

— Боюсь, наши соседи уже тоже знают, что дикари не хотят и не умеют работать, — усмехнулся Элимер. — Мы больше потеряем, отправляя их с караваном, чем выручим на продаже.

— Держать их здесь и кормить не менее накладно, — многозначительно приподнял брови советник.

— Верно. Потому я устрою с десяток показательных казней, а остальных дикарей отпущу, пусть убираются обратно в леса.

На лицах воинов отразилось изумление, Батерхан и вовсе подался вперед со словами:

— Но, мой кхан, тогда зачем же…

— Я так решил, — оборвал его Элимер.

Если б он хотя бы себе мог объяснить, зачем пленил выживших, сейчас было бы проще истолковать это своим людям. Но тогда, в бою, словно какая-то сила извне заставила его остановиться и отдать тот приказ о пленении. Возможно, то девчонка-шаманка наложила на остатки своего народа защитные чары. А может быть, и нет. И если это не она, то тем более надо выяснить источник этой силы, прежде чем принимать дальнейшие решения о судьбе пленных.

— Все свободны, — сказал кхан. — Видальд, ты тоже. Я желаю переговорить с главным советником, а остальным — доброй ночи.

Когда все вышли — и воины, и телохранитель, и прислужники — Таркхин спросил:

— Тебя что-то беспокоит?

— Немного, — кивнул Элимер и, спустившись с трона, пересел на скамью к чародею. — Видальд слышал разговоры пленных. Он думает, что дикари пошли на нас из-за какого-то пророчества, якобы их шаман что-то предсказал перед смертью. Я склонен этому поверить… Хотя бы потому, что меня не оставляет чувство, будто решение сохранить жизни дикарям и пленить их было не совсем моим решением. Будто на меня кто-то воздействовал… магически, я имею в виду. Возможно, это все ерунда, но все-таки я встревожен… Может, ты успокоишь? Скажешь, что я слишком подозрителен?

— Для начала неплохо бы знать, о чем пророчество.

— Дикари молчат. Конечно, под пытками они заговорили бы и сказали все, что палач пожелал услышать и даже больше. Но мне-то нужна правда, зачем мне их выдумки? Понимаешь, очень уж странной показалась мне эта битва. Дикари вооружили даже детей, нам пришлось их убивать, да и возглавляла все эти племена какая-то соплячка.

— Та, которую ты собрался казнить?

— Она. Но не это сейчас важно. Я вот о чем думаю: дикари нас ненавидят и, чтобы нас уничтожить, готовы на многое, даже пожертвовать собой. Что если самоубийственный поход был… ну, жертвой? Жертвой их духам, богам или, не знаю, предкам… Жертвой ради чего-то большего? Если так, то чего они пытались ею добиться, какие силы пробудить?

— Я понял, — кивнул Таркхин. — Попробую выяснить. О чем прорицание, можно узнать по следам творимой волшбы, но только если она творилась осознанно. Случайное же видение, увы, следов не оставляет. Насколько я знаком с обрядами диких племен, их шаманы путешествуют по иному миру в поисках видений, они редко колдуют намеренно. Хотя бывает… Ту стрелу, например, зачаровали сознательно и недавно. Вот только с пророчеством она вряд ли связана.

Элимер не удивился, что наставнику известно о стреле — тот, когда хотел, многое видел.

— Кстати, о ней… Что она такое?

— Стрела смерти. Древняя вещь. Кто-то из айсадских шаманов заговорил ее на твою гибель. К счастью, я почувствовал чары и… — Таркхин помедлил, — отвел их в сторону.

— Значит, ты меня спас, спасибо тебе за это.

— Ты же знаешь, я бы никогда не дал тебе погибнуть, — улыбнулся советник. — И о пророчестве я тоже постараюсь узнать. Мне нужно около часа, потом я дам ответ.

— Хорошо. — Элимер накрыл ладонь старика своей, ненадолго задержал руку, затем поднялся и пошел к двери. — Я буду ждать тебя у себя.

Добравшись до своих покоев, кхан рухнул в широкое, покрытое шкурой яка кресло. От уже растопленного камина исходило тепло, и слуги зажгли лампы, принесли вино в серебряном кувшине, козий сыр, затем исчезли так же безмолвно, как появились, оставив его одного.

Огонь ламп и камина разгонял тьму, отбрасывал рыжие отблески на стены, увешанные оружием, на заваленный пергаментными свитками стол, освещал и усталое лицо кхана. Тот изо всех сил боролся со сном, но долгая дорога сказывалась, а пьянящий напиток расслаблял, разливаясь по венам уютным теплом. На плечи навалилась приятная тяжесть, ноги тоже отяжелели, Элимер зевал все чаще и даже не заметил, как задремал. Пальцы разжались, кубок выпал из рук, и рубиновая жидкость ручейками растеклась по полу.

Тихий стук в дверь разбудил кхана. Правитель вздрогнул, распахнул глаза и выпрямился. Увидев пролитое вино, ругнулся, затем воскликнул:

— Войди!

На пороге появился Таркхин, и Элимер оживился.

— Ну? Что ты узнал?

— Увы, ничего, — советник разочарованно развел руками. — Следов волшбы нет. Никаких. Придется выпытывать у дикарей. Может, пусть их сначала Варда поспрашивает? Думаю, он скорее найдет с ними общий язык, чем кто-либо иной.

— Да, я так и собирался сделать, если у тебя не выйдет. — Кхан вздохнул, прижал ладони к глазам, затем снова посмотрел на Таркхина. — Все равно спасибо, что попробовал.

— Хочешь, чтобы я сразу поговорил с Вардой? Я видел его идущим в книгохранилище.

— Сейчас, среди ночи? — удивился Элимер.

— Это же Варда, — пожал плечами советник, усмехаясь. — Порой мне кажется, книги заменяют ему и сон, и еду, и женщин.

— И то верно, — улыбнулся кхан. — Да, раз он еще не спит, то поговори.

Таркхин поклонился и, пожелав доброй ночи, вышел.

Он и впрямь видел, как Варда направлялся в книгохранилище, и действительно собирался попросить его побеседовать с дикарями. Но еще он видел, как на пару с Вардой туда же шел Видальд. Таркхин не хотел упустить возможность поспрашивать телохранителя о случившемся на поле боя. В другой день попробуй застань его одного, не подле Элимера.

Как чародей и ожидал, Варда сидел за тяжелым деревянным столом, низко склонившись над каким-то манускриптом, и перелистывал хрустящие страницы. Тусклый свет лампы выхватывал густо висящую над рукописью пыль: видать, давно ее не доставали из сундука или с полки.

Телохранитель стоял в глубине книгохранилища, укрытый тенью, и водил пальцами по корешкам стоящих на полках книг.

Чародей не стал тянуть и сразу обратился к младшему советнику:

— Приветствую, Варда!

Тот вздрогнул, отрывая голову от манускрипта.

— О, досточтимый Таркхин, рад видеть. У тебя ко мне какое-то дело? Или к рукописям?

— К тебе.

Не вдаваясь в подробности, Таркхин рассказал о желании кхана разузнать о дикарском пророчестве. Варда кивнул, закрыл и убрал манускрипт и уже собирался идти, но, заметив непонимание на лице главного советника, разъяснил:

— Лучше говорить с пленными сейчас, сразу же, пока их дух ослаблен поражением, пока они измучены, испуганы и хотят спать. За ночь они могут отдохнуть и укрепить сердца.

Объяснение звучало убедительно, и Таркхин не стал возражать, тем более что сам хотел, чтобы Варда быстрее покинул книгохранилище, оставив их с Видальдом наедине.

Что делал здесь телохранитель, ранее не замеченный за любовью к наукам и книгам, чародей не знал, но сейчас вовсе не эта странность не давала ему покоя.

— Видальд, ты ли это? — будто в изумлении воскликнул Таркхин, подходя ближе. — Да твоей стойкости позавидовать можно! Ладно Варда, он весь день провел здесь, в Инзаре. Но ты-то, после битвы, с дороги, тебе бы выспаться, а не науками среди ночи заниматься.

— Какими еще науками? — переспросил Видальд и хохотнул. — Если только наукой любви. Дарсай сказал, есть здесь такая рукопись, с рисунками весьма любопытными. Вот, ищу. Или… — он нахмурился. — Или что, соврал он мне? Ты скажи, советник, если так. Убью гада.

Таркхин не удержался от усмешки.

— Вот оно что… Ну, сегодня-то ты явно ее не найдешь, это надо знать где искать. Попроси завтра служителя, он тебе и найдет. А сегодня шел бы ты спать, денек-то непростой выдался, битва как-никак, потом дорога. Тяжело было?

— С дикарями-то? — фыркнул Видальд. — Да как поохотиться съездить.

Он наугад взял толстую книгу в бронзовом переплете и принялся листать не глядя. Будто только для того, чтобы занять руки

— Кхану ничего не угрожало? — спросил Таркхин.

— Не больше обычного, — откликнулся воин, перелистнув еще несколько страниц.

— Мне сказали, Тхерг погиб. Должно быть, для тебя это тяжелая потеря.

Видальд глянул на советника с легким недоумением: раньше тот не особенно интересовался мыслями главного телохранителя.

— Да… — наконец протянул воин. — Мы с ним не один год вместе воевали. Терять друзей всегда тяжело.