Глава 41. Страшись мучений ада (1/2)

«24 августа: — Уитби

Дорогой Фредерик,

Простите за пятна джема тут и там — пишу за завтраком. Спасибо за ваши увлекательные письма! Судя по всему, ваш пациент, мистер Тир — бедная потерянная душа, нуждающаяся в вашей заботе. Мне очень интересно узнать, как вы планируете лечить и реабилитировать человека, живущего в подобном бредовом состоянии. Ему повезло, что его поместили под вашу опеку, и, таким образом, у него есть надежда выйти из тьмы своего разума.

Спасибо также за то вопросы о Уилле. Он здоров, намного сильнее и крепче, чем когда я нашла его в Будапеште — мы уже готовимся вернуться в Лондон, и я с нетерпением жду встречи с вами на его вечеринке по случаю возвращения домой, как только мы окончательно определимся с планами и сможем назначить дату этого мероприятия. Пожалуйста, знайте, что во время нашей разлуки я часто думала о вас, и большое спасибо вам за то, что вы навещали мою мать, чтобы составить ей компанию во время моего долгого отсутствия.

Вместе с тем, я хотела бы еще раз подтвердить вам, что Уилл готов закончить свое восстановление. У нас тут странный поворот событий, и я подумала, что должна написать и дождаться вашего ответа, прежде чем мы закончим паковать чемоданы.

Вчера вечером мы пережили один из самых сильных и внезапных штормов, с последствиями как странными, так и необыкновенными. Погода была несколько знойной, но ни в какой степени не необычной для августа месяца. Субботний вечер был таким же прекрасным, как и всегда, и большая часть отдыхающих вчера отправилась в Малгрейв Вудс, залив Робин Гуда, Риг Милл, Рансвик, Стэйтс и различные поездки по окрестностях Уитби. Пароходы «Эмма» и «Скарборо» совершали рейсы вверх и вниз по побережью, и было необычайно много путешествий как в Уитби, так и из него.

До полудня день был на удивление приятным. Мы с Уиллом поднялись на наше любимое место на скалах, когда некоторые из старых моряков — которые часто посещают кладбище Ист-Клифф и с этой внушительной возвышенности наблюдают за широким простором моря, видимым на севере и востоке — обратили внимание на внезапное появление «перистых облаков» высоко в небе на северо-западе. Один старый рыбак, наш вздорный мистер Уэллс, который более полувека следил за погодными знаками с Ист-Клиффа, в весьма выразительной манере предсказал приближение внезапного шторма.

Начало заката было таким прекрасным, таким величественным в своих массах великолепно окрашенных облаков, что на прогулке вдоль скалы на старом церковном дворе собралось достаточно много людей — а мы с Уиллом исследовали руины аббатства наслаждались пропитавшими небо насыщенными цветами.

Прежде чем солнце погрузилось за черную массу Кетлнесса, дерзко стоявшую поперек западной части неба, его путь вниз был отмечен мириадами облаков всех цветов заката — огненного, пурпурного, розового, фиолетового и всех оттенков золота, с вкрапленными тут и там массами не большими, но, казалось бы, абсолютно черными — всех видов и форм, а также очерченных как колоссальные силуэты. Уилл заметил, что многие корабли спешили домой в гавань, и это был верный признак надвигающейся плохой погоды.

Я подумала, что нам следует пойти домой, кроме того, было уже время ужина, но Уилл не хотел уходить. Он задержался в развалинах аббатства, глядя на море в состоянии возбужденного отвлечения, едва реагируя на мои уговоры вернуться домой. Со странной внезапностью ветер совершенно стих. За этим последовал мертвый штиль, знойная жара и то господствующее напряжение, что при приближении грома действует на людей чувствительной натуры.

Уилл был взволнован этим. Я видела, как сияют его глаза, как румянец заливает его щеки. Он подходил все ближе и ближе к обрыву, заставляя меня вздрогнуть, хотя, когда я догнала его, он все еще был на безопасном расстоянии от края. В море было видно лишь несколько огней, поскольку даже каботажные пароходы, которые обычно «облепляют» берег так близко, держались подальше от моря, в поле зрения было только несколько рыбацких лодок.

— Смотри, — сказал мне Уилл, указывая на корабль в море, несмотря на явную и неизбежную опасность приближающегося шторма. — Русский корабль, — сказал он. — Все его паруса подняты. Смотри, Алана, они пытаются подать ему сигнал с берега, — насколько мы видели, корабль не отозвался ни на какие огни, флаги или любые другие способы привлечения внимания. Невзирая на опасность, он продолжал идти — его паруса лениво хлопали, в то время как он мягко покачивался на волнистых водах моря, столь же досужий, как и нарисованный корабль в нарисованном океане.

Я настаивала, чтобы мы отправились домой. Было достаточно очевидно, что погода всего в нескольких мгновениях от того, чтобы стать опасной, и последнее, чего мне хотелось — это в насквозь мокрых нижних юбках попытаться сориентироваться на ступеньках церковного двора под проливным дождем. Но Уилл не слушал. Я не хочу сказать, что он спорил — в ответ он бормотал что-то вроде «Да, ты права. Нам следует идти», но затем не предпринимал никаких действий для этого, вместо этого предпочитая наблюдать за безрассудно храбрым кораблем, который задержался в сверхъестественно спокойном море. Я также была странно зачарована этим видом. Ощущение было такое, будто небо и море сделали глубокий вдох и задержали его — мы были в промежутке между вдохами, отчаянно ожидая чего-то. Я взяла Уилла за руку, и мы стояли, наблюдая за кораблем.

В течение четверти часа неподвижность воздуха стала совершенно гнетущей, и тишина была настолько выраженной, что блеяние овцы в полях в отдалении или лай собаки в городе были отчетливо слышны, а оркестр на пирсе с его оживленной французской мелодией был подобен диссонансу в великой гармонии тишины природы. А затем из моря раздался странный звук, и высоко над головой воздух начал разносить странный, слабый, глухой рокот.

А затем без предупреждения разразилась буря. Со скоростью, которая в то мгновение казалась невероятной, и даже впоследствии невозможной для осознания, весь облик природы сразу же содрогнулся. Волны поднимались с нарастающей яростью, каждая следующая превосходила предыдущую, пока через несколько минут еще недавно гладкое море не стало похоже на ревущего и пожирающего монстра. Белые гребни волн исступленно бились о равнину песка и устремлялись вверх по отлогим скалам — другие разбивались о пирсы, и их пена омывала фонари маяков, которые возвышались на концах обоих пирсов гавани Уитби. Ветер ревел, как гром, и дул с такой силой, что нам с Уиллом с трудом удавалось удержаться на ногах.

Как мы могли видеть с нашей точки обзора, горожане внизу сочли необходимым разогнать с пирсов массы зевак, иначе ветер мог бы привести к их гибели, так как людей чуть не сдуло в воду полностью одетыми. В дополнение к трудностям и опасностям того мгновения, вглубь суши дрейфовали массы морского тумана — белые, мокрые облака, которые проносились словно призраки, такие сырые, влажные и холодные, что требовалось лишь небольшое применение воображения, чтобы представить, что духи тех, кто погиб в море, касались своих живых собратьев липкими руками смерти.

И все же, у меня не было желания уходить — уже нет. Казалось, что то, что приковало Уилла к месту, захватило и меня. В любом случае, это было действительно невероятное метеорологическое явление, не похожее ни на одно из проявлений погоды, что кто-либо из нас видел раньше. И все же, я содрогнулась, когда мимо пронеслись завитки морского тумана. Я посмотрела на Уилла, беспокоясь, что он может простудиться, но он улыбался, его лицо было безмятежным и спокойным, ни следа гусиной кожи на шее или руках. Даже несмотря на то, что туман портил нам вид, мы задержались, бродя по руинам аббатства, словно сами были двумя призраками. Сейчас это кажется глупым, но мы играли там в прятки, как в детстве, окликая друг друга сквозь отдаленные раскаты грома, теряя друг друга в тумане, чтобы практически столкнуться, как когда мы играли в догонялки.

Временами туман рассеивался, и на некотором расстоянии можно было увидеть море в ярком, ослепительном блеске молний, которые теперь сверкали часто и быстро, и за которыми следовали такие внезапные раскаты грома, что все небо над головой, казалось, дрожало под ударами шагов шторма. И когда мы получали такую возможность, мы прекращали наши игры и смотрели на воду. Океан вздымался, с каждой волной словно выбрасывая в небо огромные массы белой пены, которые буря, казалось, подхватывала и уносила в пространство — тут и там рыбацкая лодка с лоскутком паруса, лихорадочно мчащаяся в поисках укрытия от порывов ветра; время от времени белые крылья морской птицы, подброшенной штормом.

Наконец пошел дождь, обрушиваясь мощными потоками. И вновь мы с Уиллом повели себя как дети, зараженные своего рода манией — смеясь и гоняясь друг за другом по руинам аббатства Уитби, за считанные мгновения промокнув до нитки. Это было похоже на то, как будто мы праздновали великое облегчение: перемена погоды, выдох, приближение шторма — все это ощущалось как прекрасное освобождение.

Мы резвились, пока оба не выбились из сил, почти слишком изнуренные, чтобы идти. Дождь лил как из ведра, хотя туман, казалось, рассеивался. Тяжело дыша, мокрые, как будто мы сами упали в океан, мы сумели добраться домой — к большому облегчению нашей прислуги и медсестры Хильды, которые были уверены, что нас смыло с пирса и мы погибли. Действительно, более разумным объяснением состояния нашей одежды было бы то, что нас сдуло с берега и окунуло в океан. И все же мы с Уиллом оставались в легкомысленном и очарованном настроении. После того, как мы переоделись и съели поздний ужин, полный шуток, смеха и детских воспоминаний, мы пошли спать. Я спала как убитая, и Уилл сказал примерно то же самое, заявив, что всю ночь едва ли шевелился.

Такое ощущение, что мы прошли своего рода крещение. Сегодня мы оба в отличном расположении духа и состоянии здоровья. Я чувствую некоторое облегчение — как будто мы сбросили некое бремя. Но должна сказать, что, вспоминая события вчерашнего вечера, я обеспокоена нашим поведением. Вы бы рекомендовали нам остаться в Уитби или пришло время возвращаться в Лондон? Я хочу сказать, что действовать так нас побудила просто погода, и желание вновь пережить некоторые из наших теплых воспоминаний юности, но я доверяю вашему профессиональному мнению больше, чем чему-либо еще.

Если это возможно, пожалуйста, телеграфируйте свой ответ.

Искренне ваша,

Алана Блум»

***

Уилл окунул кисть в коричневый цвет и размазал его по бумаге. Смыв с кисточки краску, он попробовал зеленый, затем сдался и начал рисовать собаку. Она была похожа на Уинстона, но он не мог утверждать, что это его портрет. Он фыркнул над своими жалкими попытками, а затем откинулся на спинку стула, закатав рукава, позволяя теплому солнцу ласкать открытую кожу его предплечий, а свежему воздуху шевелить его кудри.

Он чувствовал себя легкомысленнее. Он не мог этого объяснить. Это состояние можно было приписать бодрящей возне под дождем прошлой ночью и последовавшей за сильным штормом прекрасной погоде. Приятный бриз, теплое солнце и насыщенный воздух, благоухающий цветами и свежей морской водой — все это убаюкивало Уитби. Улицы и здания были вымыты начисто, и Уилл чувствовал то же самое, словно потоками дождя была смыта какая-то глубоко въевшаяся грязь.

Нечто неправильное вновь стало правильным. Пробел закрылся — недостающая часть встала на место. Он не верил, что это чувство долго продлится, но решил несмотря ни на что наслаждаться им. Маленький огороженный сад за их особняком все еще мерцал от влаги, трава и каменные дорожки были усеяны опавшими цветами и листьями, рассыпанными не так, что это указывало бы на крах и разруху, а как конфетти на улицах после свадьбы или парада.

Птицы, отдаленный рев моря, тихие шумы города — все это смешивалось в приятный гобелен, сплетая окутывавшую его плечи мягкую шаль покоя. Он открыл глаза и с кривой улыбкой вновь взял кисть и окунул ее в краску. Поистине ужасно. Боже, это было похоже на детский рисунок.

— О, Уилл, как прелестно, — раздался голос Аланы позади него. Он обернулся и увидел, как она выходит из дома и приподнимает юбки, чтобы избежать все еще остававшихся на мощеной дорожке маленьких лужиц.

— Иди сюда и присядь, — пригласил он, указывая на дополнительный стул и ее мольберт, что он поставил рядом со своими. — Пришлось сдуть с них пыль, но, хм…

Она устроилась на своем стуле. Он протянул ей лист акварельной бумаги, чтобы прикрепить его к мольберту. На маленьком столике между ними стояли вода, краски и лежали кисти.

— Он выглядит совсем как Макс, — сказала она после беззвучного смешка, и следом беря кисть.

— Это Уинстон… думаю, — он нарисовал маленькую косточку на далеком от совершенства наброске травы. — Что, тебе так не кажется? Ты не считаешь, что мои, э-э… таланты… действительно расцвели, хм, за последние несколько лет?

Теперь она хихикала, как будто они опять были детьми. Окунув кисть в краску, она провела ею по бумаге, создавая бледно-голубой фон для своей картины.

— Ты уже выходила? — спросил он.

— Да. Мне нужно было отправить несколько писем, — она сполоснула кисть и следующим цветом взяла зеленый. — Я написала доктору Чилтону. Я хотела убедиться — убедиться наверняка — что ты готов вернуться к жизни в Лондоне. Я попросила его отправить телеграмму с рекомендациями.

— Медсестра Хильда дала мне справку с подтверждением, что я здоров, — он сказал это просто чтобы поставить в известность, не чтобы оспорить сделанное ею — и почувствовал, что это прозвучало в его интонации.

— Физически, да, но я хочу быть уверена относительно твоего психического состояния, — ее умелые руки в прекрасных подробностях воссоздали сад перед ними на бумаге.

— Хм, — он нарисовал маленькую пухлую собачку рядом с большой пушистой. Бастер — что-то вроде того. — Вчера ночью был действительно сильный шторм.

— Определенно, — сказала она. И это был конец обсуждения. И Уилл был удовлетворен. Что-то в нем распрямилось, и напряжение было снято — в равной же степени обстановка теперь была ясной и беззаботной, а не душной и стремящейся к драке.

Уилл предавался мечтаниям об Америке, когда дверь позади них открылась, и вышел кто-то из прислуги, тихо прочищая горло, чтобы привлечь их внимание.

— Мистер Грэм? Пришли двое мужчин, которые хотят вас видеть, сэр, — она потянулась через его плечо и вручила ему пару визитных карточек.

Две кремово-белые карточки простого дизайна. Инспектор Джеймс Л. Прайс. Инспектор Брайан Т. Зеллер. Служба столичной полиции Лондона.

Уилл почувствовал, как у него во рту пересохло, а его спокойный разум начал со скоростью и жестокостью шторма прошлой ночи извергать внезапные вопросы. Он замер, уставившись на имена, словно буквы каким-то образом могли перестроиться и сообщить ему, что пришел кто-то другой.

Алана взглянула на него, затем взяла карточки из протянутой руки девушки.

— Прайс и Зеллер? — воскликнула она. — Ради всего святого, что они здесь делают?

— Я-я не… — запинался Уилл.

— Как думаешь, они в отпуске?

— Вместе? — фыркнул Уилл. — Думаю, хм… Оливеру есть что сказать по этому поводу.

— О, точно, я забыла, что инспектор Прайс вступил в брак.