Глава 40. Смиренным рай награда (2/2)

— Но боже упаси тебя, сынок, я не боюсь смерти, нисколько — только если бы это зависело от меня, я не хотел бы умирать. Мое время уже так близко, поскольку я стар, и сто лет — это слишком много для любого, а я так близок к этому, что жнец уже точит свою косу. В скором времени Ангел Смерти протрубит в трубу для меня.

Уилл потер нижнюю губу.

— Это верно для любого человека. Когда… я работал в Лондоне, я все время это видел. Смерть приходит. Неважно, насколько… насколько ты осторожен или прожил ли ты праведную жизнь. То или иное решение — или утрата кого-то — это… неизбежно, — он помолчал. — Мне легко говорить это, учитывая, что я моложе вас, сэр, но есть нечто… умиротворяющее в этой гарантии.

— Если жнец придет прямо сегодня ночью, я не откажусь ответить на его призыв. Ведь жизнь, в конце концов, всего лишь ожидание чего-то иного, в сравнении с тем, что уже происходит; и смерть — это все, на что мы по праву можем положиться. Но я доволен, потому что она идет ко мне, мой дорогой — и идет быстро. Она может прийти, пока мы тут смотрим и размышляем. Быть может, в том ветре над морем, что приносит с собой утраты, крушение, мучительное горе и расстроенные сердца. Смотри! Смотри! — внезапно воскликнул он. — В этом ветре есть нечто, что звучит, выглядит, имеет вкус и запах смерти. Она в воздухе, я чувствую, как она приближается. Господи, сделай так, чтобы я ответил радостно, когда прозвучит мой призыв! — он набожно вскинул руки и приподнял шляпу. Его губы двигались, словно он молился.

— Я не верю в бога, — сказал Уилл, сам не зная, зачем. Это казалось неоправданно жестоким, однако это уже было сказано, и он не мог взять свои слова обратно. — Н-не в хм… традиционном смысле.

— В жизнь после смерти?

Уилл согласно кивнул.

— В реинкарнацию, — сказал он.

— Жить вновь и вновь? — мистер Уэллс фыркнул, но с улыбкой. — Звучит утомительно.

— Так и есть, — согласился Уилл.

После нескольких минут молчания старик полез в карман свитера и вытащил складную подзорную трубу, разложил ее и поднес к глазу.

— Приближается корабль, — сказал он.

— В такую погоду?

— Я не могу его различить, — сказал он. — Русский, судя по виду, но он идет самым странным образом. Он совершенно не знает, что ему делать: он, кажется, видит приближение шторма, но никак не может решить — пойти ли на север и держаться открытого моря или же войти сюда.

Он протянул Уиллу подзорную трубу и тот заглянул в нее. Старик был прав: на горизонте виднелся темно-серый контур корабля. Он протянул трубу обратно, и мистер Уэллс опять поднес ее к глазу.

— Посмотри еще раз! Он крайне странно идет — словно рука на штурвале его не волнует, и он меняет направление с каждым дуновением ветра. К этому времени завтра мы еще услышим о нем.

— Ох, — пробормотал Уилл. — Надеюсь, он пристанет тут.

— Хочешь рассмотреть его поближе? — спросил старик. — Хочешь раздобыть немного водки у русского моряка?

Уилл лишь слабо улыбнулся. Он не мог ответить. Но его внезапно поглотило магнетическое желание увидеть, как корабль причаливает к берегу. Как будто это принесет ему нечто, в чем он нуждался столь же отчаянно, как и в воздухе.

***

Меня пеленает земля, надежно удерживает в тихих, покачивающихся водах. Это место — и утроба, и могила, из которой я восстану и буду рожден. Когда придет время, я появлюсь.

Я путешествую в этом полуосознанном месте, плавая в пограничном состоянии, шагая по сумеречному царству между сном и явью, на берегах снов — я окунаю в них ноги, но не осмеливаюсь ни на что большее. У меня такое ощущение, что меня может утянуть в глубокий сон, и я не вернусь еще столетия. Но здесь я могу применить свою силу и посмотреть, что она мне поведает — как рыбак, поднимающий и опускающий свою сеть, чтобы увидеть, что он сможет поймать.

Я чувствую его. Я могу ощутить его разум, его уникальные признаки. Мне нужно собрать все свои силы, чтобы не пытаться прочитать его, не погружаться в него. Он узнает. Он прекрасно осознает себя сейчас. Больше нет галлюцинаций, нет выпадений из времени. Если я присоединюсь к нему, если попытаюсь прочитать его мысли — он почувствует меня.

Но она. У нее нет барьеров. Обыкновенный человеческий разум, который оказывает не больше сопротивления, чем стопка бумаги, пытающаяся противостоять кинжалу. Я выламываю дверь в ее разум, словно опрокидываю кухонный стул. И через нее я могу увидеть свою ненаглядную любовь.

Уилл.

Я чувствую его сущность, его присутствие, и это причиняет мне боль. Я вижу его ее глазами, когда они сидят на скамейке на церковном дворе на вершине скал. Он выглядит поправившимся и здоровым, хотя его улыбки редки. Я наблюдаю за ним, когда он смотрит вдаль, на воду. Я отчаянно хочу узнать, думает ли он обо мне. Скучает ли он по мне.

Чем больше я смотрю на него ее глазами, тем больше понимаю, что он для нее значит. Все хуже, чем Уилл объяснял мне в Трансильвании. Она жалеет его, настолько, что мне это кажется тошнотворным. Она так безоговорочно уверена в своем собственном великодушии, в милосердии своей семьи. Однако она, похоже, не может ни в чем себе отказать — она всецело осознает, что питает к нему сексуальное влечение. Она считает его одновременно невинным и проклятым, оскверненным насилием и пятнами крови на его разуме, и ее желание заботиться о нем коренится в полном отсутствии уважения.

Ибо как бы преданно она ни выхаживала его оба раза, ей нет дела до того, что она сделала с его сердцем, губами давая обещания и вновь и вновь нарушая их, не в силах противостоять искушению запретного плода. Годы издевательств, и все потому, что она желает его, и трепет от того, что она не должна, того, что, как ей всю жизнь говорили, неприемлемо, подобно походам по трущобам. Если снять с нее слои, она оказывается избалованным ребенком, обернутым в достаточно острый интеллект, чтобы сделать ее самой возмутительной разновидностью лицемерки.

Но я остаюсь с ней, мой разум погружен в ее разум, днем и ночью. Я задерживаюсь в нем невидимый, личинка овода под кожей, питаясь всем тем, что она знает о Уилле, и знаниями о ней, добывая из нее все, что я смогу использовать, чтобы манипулировать ею, если возникнет необходимость.

Не сомневаюсь, я буду наслаждаться своей первой встречей с мисс Аланой Блум.

Ближе. Ближе. С каждым днем все ближе.

Той ночью на перевале Борго я отпустил Уилла, поскольку не видел иного выхода. Выхода, при котором я бы не сломал его. Не заставил бы ненавидеть меня. Поэтому я положился на судьбу и веру и отпустил его обратно — и теперь я уверен, что принял верное решение, и скоро мы воссоединимся. Он возродился, чтобы любить меня, а я оставался на этой земле веками, ожидая его, бросая вызов богу и природе. Нет силы на небе или земле, которая могла бы меня остановить.

Я иду, любовь моя. Я иду за тобой. Я иду, мой милый, мое сокровище.

Я пересек океаны и время, чтобы найти его. Океаны времени. Моя любовь.

Уилл. Я иду за тобой.