Глава 7. Пообещай не выходить отсюда (2/2)
А ладонь принадлежит человеку в черной форме, направившему автомат прямо в голову сторожевому псу.
Нет лица и имени, говоришь? Нарисуем.
Не успела.
***
— Думаешь, теперь безнаказанными останетесь? — грубый голос за спиной заставляет меня прерваться.
Я неспешно поворачиваю голову, бросаю взгляд через плечо на того, кто обратился ко мне, но тут же отворачиваюсь, словно это лишь рефлекс и я совсем не желаю продолжать разговор. Его лицо мне совсем не понравилось. Кажется, он не один.
— Я просто рисую. Город украшаю, — отвечаю не слишком громко, чтобы не выдавать волнения дрожью в голосе.
Коротко взглянув в другую сторону, я обращаю внимание на то, что прохожие начинают расходиться. Никто не любит конфликты.
Я рядом с отелем, принадлежащем «Шепоту». Улицы патрулируют и полицейские, и ополченцы. Они не посмеют.
— Так просто взяли город? — презрительно выплевывает незнакомец. — Хер вам. Мы освободим его и начнем с тебя и твоей мазни.
Очень благородно — начнем со слабых. Но это не просто насмешка, это прямая угроза. В горле пересохло. Надеяться на патруль? Начинать кричать, чтобы кто-то выбежал из отеля?
Все еще стою к ним спиной. Опасаясь, что они могут заставить меня развернуться силой, аккуратно и без резких движений достаю из кармана телефон. Маль. Набираю номер и кладу телефон обратно в карман. Ни хрена он мне не поможет, даже если захочет. Слишком далеко. Но других вариантов я пока не придумала.
Разворачиваюсь. Трое. Немолодые, одетые как попало, кажется, подвыпили. Может, поговорить решили, а может, и из тех, кто витрины бьет и «жизни учит». Сжимаю в руке баллончик с краской, тянусь к рюкзаку.
— Дайте мне уйти, — прошу спокойно.
Тот, что говорил, грязно ухмыляется и мотает головой.
— Тут толпы прохожих, а мы возле здания, занятого ополченцами. — Неимоверным усилием воли я заставляю свой голос звучать ровно и миролюбиво.
— Да мне по хер, — отвечает он и делает шаг навстречу.
Я стараюсь не показывать страха, но сердце бешено колотится. Убежать от них я точно могу, но их трое, а путей отступления пока нет.
— Думаешь, тебе все позволено? — продолжает та мразь, что поболтливее.
— Эй! — слышу спасительный окрик со стороны отеля.
Мразь оборачивается буквально на секунду, и мое тело реагирует быстрее, чем разум — я вскидываю руку с баллончиком и брызгаю ему в лицо. Он вскрикивает и отступает на шаг назад, хватаясь за глаза, а я подрываюсь вперед, мимо него — и бегу прочь.
Крик за спиной, кто-то с силой тянет меня за одежду, и я падаю на асфальт.
Кто-то со стороны отеля бежит к нам — это последнее, что я вижу, прежде чем резкая боль пронзает висок. Всё погружается в темноту.
***
— Виктория? Вики?
Звенящая боль сверлила дыру в моем темечке, противно отдавая вибрацией в ушах. Я тихо простонала, дернула головой и разлепила веки.
— Вот молодец, солнышко. Открывай глаза, посмотри на меня.
Мягкость приглушенного света бесцеремонно испортил мужчина в белом халате, посветив мне фонариком прямо в глаз и спровоцировав тем самым новую вспышку боли.
— Голова кружится? Тошнит?
— Болит очень.
— Ну что ж такое, девочка. Сильно ты ударилась, — врач посмотрел куда-то в сторону. — Диагноз я поставлю — легкая черепно-мозговая травма. Снимки с мобильной станции мне доверия не внушают, но раз наш пациент в сознании, до утра потерпим и сделаем нормальную томографию. — Врач снова посмотрел на меня и тепло улыбнулся. — А сегодня надо полежать, а лучше поспать.
Мне стало очень интересно, с кем говорит врач, но я прикрыла глаза, пытаясь перетерпеть новый спазм в темечке. Какого хера мне так больно и чем я занималась перед тем, как вырубиться, я, к счастью, помнила — знак уже хороший. Но мысли текли вязко из-за головной боли.
— Спасибо, — донеслось до меня. Звук его голоса залетел через ухо, минуя звенящий мозг, и попал куда-то прямо в центр груди, потому что там от этого звука что-то сжалось.
Я почти со скрипом повернула голову.
— Бонт…
Врач попрощался и вышел.
— Маль.
— Ага.
Он сидел в одном из двух больших светлых кресел, разделенных журнальным столиком. Я лежала на неприличных размеров кровати. С ворчливым мычанием я приподнялась на локтях и осмотрелась. По другую сторону от меня располагалось окно во всю стену, на ночь прикрытое вертикальной шторой. Интерьер комнаты напоминал его кабинет.
— Ты меня к себе в спальню притащил?
— Это не моя спальня.
— А чья?
— Бывшего генерала.
Я резко повернулась к нему, что тут же отдалось в голове новой вспышкой.
— Обезболивающее рядом с тобой на тумбе, выпей.
Я потянулась за таблеткой и стаканом.
— А генерал бывший, потому что уволился? — спросила я между делом.
— Генерал мертв.
— Жертва революции? — спросила я таким тоном, будто не лежала в кровати несчастного, выдав дискомфорт разве что таблеткой, зажатой в ладони и так и не достигшей моего рта.
Маль кивнул невозмутимо. Почему-то легко поверилось, что придушил он его своими же изящными руками, которые сейчас покоились на подлокотниках кресла. Его поза могла бы выглядеть расслабленной, если бы взгляд, видимое напряжение во всем теле, почти осязаемая сила и весь его образ не наводили на мысли о хищнике, затаившемся в кустах. Сквозь режущий взгляд я сумела, не поранившись, разглядеть тени под его глазами, очевидные даже в полумраке комнаты.
— Ты чего так смотришь на меня? — спросила я, отвернувшись, и проглотила таблетку, запивая ее живительной влагой.
— Как?
— Как на допросе.
— Бывала на допросах?
— Всего пару раз. Ты на мои вопросы принципиально отвечать не будешь?
— Я смотрю на тебя, потому что пытаюсь понять твои мотивы и причины безрассудности.
— Думаешь, оно в глазах напишется?
Он усмехнулся, но смотреть не перестал.
— По пути в часть я позвонил врачу и попросил ждать меня в кабинете. Сотрудники скорой на месте заверили, что жизни твоей ничего не угрожает. Ривелиусу я доверяю больше, чем фельдшерам, а в кабинете осмотреть тебя было удобнее, чем в лазарете.
Вау. Столько слов я даже от Бонта не слышала.
— Спасибо.
— Ты можешь остаться, если хочешь.
— В твоей постели?
Маль раздраженно дернул лицом, будто мой вопрос был ему неприятен.
— Я не об этом, — ответил он холодно. — На территорию воинской части я пока не готов тебя пустить, за ее пределами разместиться можно, но уже поздно. Я буду в кабинете.
Мне стало неловко от своего вопроса и вообще от мысли, что я приняла его слова за предложение разделить постель. И это казалось странным до невозможности, потому что мы с ним уже были в одной постели. Потому что мне знакомо его тело, его запах. Потому что помню, как ощущала его внутри.
— Прости, — сказала я, не собираясь объяснять, за что, а он и не спрашивал. Только кивнул, поднялся с кресла и открыл дверь, собираясь уходить. В проеме я различила уже знакомый кабинет. Свет не горел, но три монитора на рабочем столе ярко мерцали.
— Не уходи, — выпалила я.
— Тебе надо поспать.
— Маль!
Он замер у двери, не оборачиваясь.
— Я знаю, что ты не Бонт. Я прошу остаться тебя. Просто хочу выслушать.
Продолжая тренировать во мне непривычное чувство неловкости, он постоял возле открытой двери еще немного, но все же закрыл ее и сел обратно в кресло, вернув мне пристальное внимание своих черных глаз.
— Почему ты думаешь, что я этого хочу? — спросил он.
— Потому что тебе есть что сказать. Я вижу.
— Тебе одиноко, — констатировал он, точно определив одну из трех причин, по которой я окликнула его.
— Мне всегда одиноко. Я хочу услышать твою историю. Никаких военных тайн, никакого давления. Я просто послушаю. Много кому за свою жизнь ты мог рассказать правду? О Бонте.
— Троим. Зачем это тебе?
— Ты был добр ко мне. Я могла бы лежать сейчас в лазарете. А могла бы в какой-нибудь городской больнице. А еще я могла сейчас сидеть на жестоких допросах в другой части, Ади рассказал мне. Почему ты был добр ко мне?
Ответил он не сразу, словно подбирал слова.
— У него больше никого нет.
— А у тебя?
— Чего ты добиваешься?
— Ты всегда такой?
— Какой?
— Колючий.
Выдержав паузу, Маль ответил:
— Я привык отдавать приказы и задавать вопросы, а не отвечать на них.
— У тебя есть друзья?
— Нет.
— Женщины?
Маль закатил глаза и спросил:
— Ты всегда так много говоришь?
— Да. Не хочешь о личном, давай о другом. Ты когда войну объявил, там ссылка была. По какому принципу вычисляли людей, которым реальные координаты давали?
Головная боль начала понемногу стихать. Я глотнула воды и села в кровати, стянув с себя толстовку.
— На это ты можешь ответить, — я улыбнулась, наблюдая за тем, как заостренные черты лица немного смягчаются. И не такие сдавались.
Маль усмехнулся, приподняв бровь. Мимика разная, а одна привычка их с Бонтом объединяет. Мышечная память?
— На это могу. — Поизучал меня еще немного и заговорил: — Телефон — безмолвный наблюдатель жизни своего хозяина, даже когда человек им не пользуется. На основе его жизни в сети, его поисковых запросов, аудиозаписей разговоров можно составить достаточно точную и сложную модель. Вкусы, желания, привычки, сексуальная ориентация, состояние здоровья, политические взгляды. Моя программа анализировала эти модели и по ряду критериев определяла, с какой целью человек перешел по ссылке.
— И ориентацию учитывали?
— Нет, — он криво улыбнулся. — Ориентацию не учитывали.
— Ади говорил, что мне бы реальные координаты не дали. Из-за матери?
— Да. Родственников членов партии программа не пропускает.
— Как меня вообще в Шепот пустили?
— То, в чем ты участвовала, не имело отношения к восстанию. Тусовки, митинги, соцсети. Для вас развлечение, для меня — отвод глаз и пиар. Нужно было, чтобы люди слышали о Шепоте не первый год.
Я хмыкнула — ничего нового. Вспомнила одну из последних тусовок и спросила:
— А встречу тогда закрытой ты сделал? Из-за того, что я приду с Бонтом, и его могут узнать?
— Да.
— Откуда узнал, что я в Шепоте?
— Полюбопытствовал.
— Из тебя каждое слово вытягивать надо?
— Работы твои понравились.
Я улыбнулась, почувствовав, что щеки стали горячее. Это все нездоровый румянец от травмы. Мне совсем не приятно, и звездная болезнь ни при чем.
— Поэтому узнал меня…
— Да.
Из-за воспоминаний о нашем знакомстве щеки загорелись еще сильнее, и я отвела взгляд. Услышала, как он усмехнулся.
— Что смешного?
— Казалось, тебя смутить невозможно.
— Я не смутилась. — В доказательство я посмотрела на него с вызовом.
— Верю.
Тем не менее, я забыла все вопросы, которые хотела задать, и начала рассматривать стену.
— Я не могу это контролировать.
Я резко повернула голову к нему. Уточнять, что он имеет в виду, не стала — догадалась.
— И часто…
— Часто ли Бонт оказывается в чьей-то постели? Нет.
— Я не это хотела спросить.
— Ты хотела спросить именно это, просто другими словами.
Теперь я не могла отвести от него взгляда. Вот кого, кажется, действительно смутить невозможно. Я хотела спросить, почему он не остановился тогда, но поняла, что не хочу услышать ответ на этот вопрос. Или не хочу знать свою реакцию на его ответ.
— Теперь мы достаточно знакомы, чтобы задать личный вопрос? — спросила я с улыбкой.
— Попробуй.
— Как все началось? Вас было двое с самого начала?
Он слегка наклонил голову набок, а взгляд его словно оценивал меня, и у меня не получалось даже предположить перечень критериев. Можно ли мне доверять? Хочет ли поделиться? Пойму ли его?
Уголок его рта приподнялся, когда он закончил со своим вердиктом и заговорил:
— Я перестал быть Бонтом в две тысячи четвертом, когда в мой дом проник человек в полицейской форме и несколько раз выстрелил в моих родителей из табельного пистолета.
С критериями промахнулась. Он оценивал, выдержу ли я его историю.
Саундтрек Fleur — Формалин
Ни один мускул на моем лице не дрогнул — я постаралась.
— Расскажи мне, — произнесла я, откидываясь на мягкое изголовье кровати: голова все же немного кружилась. Но я продолжала чувствовать на себе его внимание. Бросила взгляд — нет, он смотрел в сторону окна, погрузившись в свои мысли.
— Открою? — спросил он, кивнув на штору.
— Это твоя… в смысле, открывай.
Он подошел к окну и нажал на экран на стене. Штора медленно поднялась. Дома, что показались утром тусклыми и тяжелыми, преобразились, украшенные блеском ночных огней. Фасады ярко подсвечивались, а городское зарево окрашивало тяжелые облака в цвет индиго и создавало впечатление, будто они светятся изнутри. Я хотела поделиться своими мыслями о виде за окном, но терпеливо ждала его рассказа.
— В те времена мало у кого жизнь хорошо складывалась, — заговорил Маль, стоя у окна полубоком ко мне и глядя вдаль. — Но мы жили неплохо. Отец работал главным инженером на одном из крупных производств. Я был… обычным ребенком, наверное.
Они называют это периодом нестабильности. Страна оправлялась после войны и смены власти. Пока Шепфорд и Эрагон были заняты разделом трофеев, в народе прорастало беззаконие. Оно щедро подпитывалось голодом, нуждой и искореженной психикой вернувшихся с войны. Одни, не получая зарплату по нескольку месяцев, шли воровать. Те, что привыкли убивать, в большинстве своем работу искать и не пытались — начинали применять полученные на войне навыки сразу после возвращения. Это было время расцвета преступных группировок. Те, кто должен был бороться с преступностью, и сами зарплату не получали, выживая на взятки от воров и убийц, не желающих быть пойманными.
Беззаконие и беспредел порождают и тварей другого рода. Тех, кто поломан от рождения. С отклонениями, не совместимыми с обществом. В функционирующем социуме такие личности подавляются страхом наказания либо отлавливаются и изолируются.
Маль повернулся ко мне, оставаясь стоять у окна. В его взгляде не читались эмоции, лицо было каменным, словно он был непредвзятым рассказчиком. Но я услышала в его голосе горькую усмешку, которая так и не появилась на его губах, когда он добавил:
— Там, где правит беспредел, эти твари вылезают на поверхность и врастают в общество, как паразиты. Не сдерживаются раз — остаются безнаказанными — повторяют. Их больше, чем кажется. Активизировалась одна тварь — вторая наблюдает за его успехами, и в момент наибольшего соблазна договаривается с собой. Когда кровь — единственный способ получить удовольствие, когда чужая смерть — единственный способ почувствовать себя живым, испытать возбуждение, недоступное твари так, как обычным людям, уже первый опыт провоцирует зависимость.
— Ты говоришь так, будто понимаешь их, — проговорила я, не сводя с него глаз. Я впитывала каждое слово и догадывалась, куда ведет его история. Сглотнуть ком в горле не получилось, унять дрожь в голосе тоже с трудом.
Маль пожал плечом и ответил задумчиво:
— Зависит от того, что кроется за словом «понимать». Всегда есть причинно-следственные связи.
Отец работал в гараже, я помогал матери на кухне. Мы услышали крик отца с улицы, и через минуту он забежал в дом, на его плече была кровь, много крови. Он запер дверь, прокричал что-то про человека с оружием, крикнул матери звонить в полицию, подбежал ко мне, раскрыл дверцу шкафа. «Пообещай не выходить отсюда», — сказал он, когда я торопливо заполз внутрь. Я пообещал.
Я мог только слушать. Звон стекла. Ругань отца. Два выстрела. Пронзительный крик матери. Нечеловеческий рев, который издал отец после глухого грохота. Еще три выстрела. Стоны. Тишина.
В шкафу было темно и тесно, но можно было выглянуть через щель и увидеть, что происходит снаружи. Но Бонт не выглядывал. Бонт зажмурился, обхватил колени руками, вцепившись до острой боли ногтями в плечи, и шептал не переставая. «Уходи. Уходи. Уходи». Не додумался даже до того, чтобы не издавать ни звука.
Маль говорил спокойно и последовательно, не прерывался на размышления, не подбирал слова, его голос не выдавал эмоций, и, казалось, он не испытывал их вовсе. Я забывала дышать. Слезы скатывались из моих глаз одна за другой, но я даже не смахивала их. Сидела в кровати, обхватив колени, и находилась на грани того, чтобы тоже зажмуриться, заткнуть уши и отключить мозг.
— Тогда ты перестал быть Бонтом?
— Бонт остался хныкать в том шкафу, — ответил Маль равнодушно. — Он был слишком слаб, чтобы открыть свои заплаканные глаза. Бонт остался один. Напуганный и потерянный. Он был слишком слаб, чтобы осмелиться выглянуть через щель и увидеть со спины, как гнида возится со своими штанами.
Маль неспешно подошел к кровати и склонился над ней, оперевшись рукой об изголовье. Мне пришлось слегка отстраниться и смотреть на него снизу вверх, чтобы сохранить зрительный контакт. Он нависал надо мной, вновь будто раздумывая над чем-то.
Наконец он усмехнулся с опасными искорками в глазах, с которыми я уже была знакома. Наклонился еще ниже и прошептал:
— Бонт был слишком слаб, чтобы бесшумно вылезти, подкрасться к гниде и вонзить ему кухонный нож прямо в глаз.
Я перестала дышать, не способная отвести взгляд. Могла только тонуть и барахтаться, захлебываясь, в опасной черной бездне. Впрочем, я и не барахталась — парализовало.
— Бонт остался в шкафу, — он продолжал шептать. — Знаешь, что самое интересное в этой истории? — Он сильнее приблизился, склонился прямо над ухом, выпустив меня из капкана своего взгляда. От его горячего дыхания кожа шеи покрылась мурашками. — Он до сих пор там, в том шкафу. Я слышу его. Он продолжает твердить, чтобы гнида уходила.
Он выпрямился и добавил равнодушно:
— Бонт был слишком слаб, чтобы выжить. Мамина радость. Папина гордость. Я — не он. Я выживу, что бы ни случилось, и добьюсь своих целей, сколько бы крови ни пришлось пролить.
Вспомнив, как дышать, я дождалась, пока сердце перестанет долбить в уши, и только после этого задумалась над его последними словами. Амбициозными, а главное, ничуть не пугающими. Я отметила различия в риторике между обращением к народу и приватным общением.
— Если Бонт остался в том шкафу, кто же…
— Твой писатель?
— Мой писатель.
Маль пожал плечами и усмехнулся.
— Может, это он, может, это я, а может, пустая оболочка. Он выбрал очень удобную стратегию — забывать.
Мое сердце налилось свинцом и начало колотиться со скрежетом, но я не обращала внимания. Он говорил о том, что произошло, не так, как люди обычно говорят о трагедиях, и это должно было меня насторожить. Но не насторожило.
Моя грудь тяжело поднималась и опускалась, а я смотрела на этого мужчину и силилась представить его десятилетним мальчишкой. Которому пришлось стать слишком сильным. Таким, какими не должны становиться десятилетние мальчишки. И я почему-то подумала о том, что я благодарна ему за то, что он все же стал Малем, пусть это и разломило его, сокрушило необратимо. Благодарна за то, что выжил. Выжил, чтобы подарить надежду.
Да, надежду. С моей моралью было что-то не так, это я поняла давно. Я не хотела никакой войны. Но когда она началась, я поняла, что ждала ее. Что хотела изменить этот мир, даже таким способом. Медленно разлагаться в иллюзии благополучия было страшнее.
Наши мечты всегда воплощаются не так, как мы задумывали. Я видела плохо скрываемое наслаждение, с которым он играл с моими чувствами, рассказывая жестокие вещи. Может, он прятал так уязвимость. Может, ждал страха в моих глазах. Может, получал удовольствие, когда видел страх в чужих глазах. Не знаю, доведется ли мне это проверить, но точно не сегодня. Потому что я боялась войны слишком долго, и глядя ему в глаза, я поняла, что в эту минуту я приму ее неотвратимость с легкостью. Возможно, все потому, что у войны лицо Бонта. А может, потому, что и во мне хватит жестокости принять ее неизбежность. А может, он заколдовал меня, окутал своей магнетической силой, уволок в гипноз своего взгляда, и теперь я продам даже родную мать ради его сомнительных целей. А может, я просто хочу его, прямо сейчас, снова хочу ощутить на себе горячие касания этого чужого, холодного, сильного и, несомненно, жестокого мужчины по имени Маль, и плевать я хотела на эту войну и на будущее. Скорее всего, истина соберется по крупицам каждого из этих предположений.
Я тяжело дышала, смотрела в его глаза и молчала слишком долго. Так долго, что Маль впервые уступил мне первенство в зрительной перепалке и вернулся к окну.
— Какая у тебя цель? — спросила я.
— Сравнять партию с землей. Уничтожить Шепфорда, буквально, если потребуется. Заставить их заплатить за каждого, кто погиб из-за их жажды наживы. Мои родители пострадали от их рук косвенно — покалеченные судьбы и сломанная психика тех, кто воевал; экономические последствия войны, разваленные структуры, забастовки, продажная полиция, расцвет преступности. Миллионы людей пострадали от их рук непосредственно. Их зверские приказы отправляли ракеты и бомбы в жилые дома. Молодые люди отправлялись на смерть против воли. А сейчас они выносят приговоры буквально. Осуждают людей на смертную казнь.
— Если ты победишь, смертных казней не будет?
— Все законы, введенные партией, будут отменены. Новых не будет.
Маль подошел к двери.
— Я постараюсь ответить на остальные вопросы завтра. Тебе нужно поспать.
— Спасибо тебе.
Он не ответил, вышел и закрыл дверь.
***
Голова раскалывалась на части, но сон не отпускал меня. Я бесконечно вертелась в кровати, временами тихо постанывала, но мне никак не удавалось окончательно проснуться, чтобы сделать что-то с этой болью.
Я услышала, как открылась дверь, и наконец сумела открыть глаза. Маль подошел к кровати, присел на корточки и протянул мне таблетку и стакан воды.
Я негромко поблагодарила его и взяла таблетку.
— У меня есть посильнее, если эти не помогают.
— Прошлая помогла. Наверное, действовать перестала.
Посмотрела на него, прищурившись. Заметила, что он все еще в форме и не выглядит разбуженным, а признаки усталости на лице вблизи различаются еще отчетливее.
— На чем сидишь? — спросила я.
Он приподнял бровь, усмехнулся и ответил просто:
— Амфетамин.
— Не спишь?
— Почти.
Я закатила глаза и помотала головой. Секунду на подумать — и распахнула их широко, резко обернувшись к нему, тут же пожалев об этом из-за звона в ушах.
— Ты принимаешь его именно для этого? Чтобы не спать?
Он ограничился коротким кивком.
— Тебе все равно надо спать, — сказала я, ложась на подушку и закрывая глаза.
— Я знаю, — ответил он. — Спи.
Что-то коснулось моих волос? Показалось, наверное, потому что дверь тут же щелкнула, и я вновь осталась одна, проваливаясь в сон.
***
Я проснулась поздним утром. Голова еще болела, но, в целом, я чувствовала себя гораздо лучше. Прислушавшись к звукам за дверью, я поняла, что Маль в кабинете. Пошарив взглядом по спальне, я нашла еще одну дверь и с большой радостью обнаружила за ней ванную комнату. Неплохо для воинской части. Не зря налоги платила.
Когда я вышла в кабинет, Маль неподвижно стоял лицом к окну и смотрел вдаль.
— Что дальше? — с порога спросила я. — Воевать я не умею, только бегаю хорошо и коктейли Молотова мешаю. Пару раз влезала в драку, — вспомнив вчерашний день, поправила: — ну или тройку раз. Я могу делать другую работу, что угодно, только не выгоняй. Прошу тебя.
Маль не шелохнулся, будто не слушал мою тираду. Он продолжал смотреть в окно еще какое-то время, затем медленно развернулся, приподнял уголок губ и сказал негромко:
— Добро пожаловать в мой подпольный лагерь.