VII (2/2)

Чимин кусает губы, подбирает слова. Чонгук продолжает смотреть на него растерянно и молчит.

— Нам запрещено нападать на вас, но можно защищаться. Поэтому иногда такие как я... ну, мы вроде как подстраиваем ваше нападение. Как-то провоцируем или, как в моём случае, навещаем во сне.

— Можно защищаться, — заворожённо повторяет Чонгук на выдохе. — Это ты! Ты убил господина Ли за то, что он напал на тебя!

— Нет-нет, что ты! — машет руками Чимин. — Это Ви.

— Ви? Тэхён? — переспрашивает Чонгук.

— Ну да, он же вонгви.

— Кто?

— Вонгви, — повторяет Чимин. — Ты и о них не знаешь, да? Вонгви — это духи умерших насильственной смертью. Почему, ты думал, Тэхён называет себя «Ви»? Вонг-Ви.

— Я думал, это как... победа, — Чонгук показывает незатейливый жест из двух пальцев.

— Какая ещё победа?! Он, по-твоему, кто, Уинстон Черчилль<span class="footnote" id="fn_39197308_3"></span>? — смеётся Чимин, но мысль его быстро ускользает куда-то в прошлое, глаза застилает тоской. — Тэхён был наследником знатной семьи. Серебряная ложка в зубах, большое будущее с пелёнок. Но его молодость пришлась на неспокойные годы. Во времена оккупации он выбрал сторону сопротивления, его раскрыли и убили. Страшно убили. Он об этом почти не говорит, но никто не становится вонгви без причин. Это тёмный дух, обиженный и мстительный. Те, для кого он танцует в клубе, — убийцы, насильники. Он вытягивает из них грехи и проверяет выдержку. Если увидит, что взялись за старое, — прикончит, а если исправились — помилует. Но почти никто не исправляется.

— Господин Ли напал не на Ви, а на тебя.

— Скажем так, для вонгви правила чуть менее строгие. Тэхён уже не раз мстил за тех, кто ему дорог. За меня. За Бини.

— Танцор из клуба? — спрашивает Чонгук.

— Да. Тэхён чувствовал себя виноватым, что не заметил, какой гнилой была душа того парня. Вернул ему с лихвой. Ты даже не представляешь, каким жестоким он может быть. Оборачивается огромной серой тенью<span class="footnote" id="fn_39197308_4"></span> и может человека хоть в узелок завязать, или того хуже — запугать так, что доведёт до безумия. Но Тэхён не злодей, совсем нет. Я знал его при жизни, он был милейшим парнем. В посмертии ему выпала карта возмездия, которая бывает только кровавой. Ви вершит собственное правосудие и наказывает смертью таких как те, кто отнял жизнь у него самого.

— Но я не такой! Я не убийца, я не... — кричит Чонгук звонко, слёзы обиды застилают ему глаза. — Одиннадцать лет! Ты мучил меня каждую ночь одиннадцать лет за то, что я сжёг картинку?!

— Чонгук, — зовёт Чимин, тянется ближе и хочет взять за руку, но Чонгук отдёргивает её. — Пожалуйста, вспомни, как всё было на самом деле. Это очень важно, потому что... Помнишь, я говорил тебе, что во всём этом нет никакого смысла? В твоих снах, в том, что их пять, в том, что они повторяются — в этом нет смысла, потому что я не слал их тебе. Ты всё это сделал сам.

Чонгук трясёт головой, повторяет как мантру: «Нет-нет-нет-нет-нет».

— Я действительно пришёл к тебе, — говорит Чимин ласково, как с ребёнком. — Несгоревший кусочек портрета залетел к тебе в капюшон, так я узнал, где ты живёшь. Я вошёл в твою квартиру, прошёл мимо дивана, где спала твоя бабка, открыл дверь в твою комнату и сел на твоей кровати. Я пробрался в твой сон и сказал, что, когда ты встретишь человека, как две капли воды похожего на меня, ты должен попытаться его убить. И всё, Чонгук. Это всё, я ушёл и не видел тебя до прошлого августа, когда ты шёл за мной из клуба.

— Нет!

Чонгук вскакивает с места, его стул с грохотом падает. Он толкает стол и тот отъезжает в сторону. Бумажная пирамидка летит на пол, продолжая источать серый дым.

— Нет, ты врёшь! Ты врёшь, снов было пять!

— Сколько тебе было лет, когда отец подарил кожаную куртку?

— Какая разница?! — кричит Чонгук.

— Не ори, я пытаюсь помочь, — спокойно говорит Чимин. — Сколько тебе было лет?

— Восемнадцать.

— А когда стал видеть сны?

— В шестнадцать.

— Как ты мог видеть во сне, что несёшь меня в этой самой куртке, если тебе её подарили только спустя два года? А в зал ты сколько лет ходишь? Восемь, сам мне сказал. Но ринг — это самый первый сон. Как же ринг тебе снился, если одиннадцать лет назад ты его даже не видел?

Чонгук замирает. Он хмурится, что-то подсчитывает в голове, но цифры не сходятся. Не сходятся!

— Это ты наслал сны. Ты видишь будущее.

— Нет, Чонгук, я такого не умею, — нежно произносит Чимин. — Если бы я видел будущее... Если бы пригляделся к самодельным книжкам, пластмассовым рыцарям и дворцам, вырезанным из бумаги, на полках в твоей комнате... Мой маленький сказочник. Я посадил в твоей голове зерно, не ожидая, что оно даже примется. Я так являлся в разные столетия к разным людям, но большинство из них просто забывали сон как обычный ночной кошмар. За все века только пара человек, увидев меня на улице, кидались в драку. А ты... из одного зёрнышка создал целый мир. Выдумывал его несколько лет, добавлял детали. Если бы я знал, во что всё это вырастет, я бы никогда не пошёл за тобой и сон бы твой не тревожил.

У Чонгука дрожат губы. Обхватывает сам себя руками и пятится назад, садится прямо на пол. Вглядывается в пустоту перед собой в молчаливой истерике как все, кто когда-либо понимал, что их собственный разум — больше им не друг. А, быть может, никогда другом и не был.

Чимин опускается на колени перед Чонгуком, убирает со вспотевшего лба мокрую чёлку. Чонгук поднимает на него загнанный взгляд.

— Это правда?

— Да, — кивает Чимин. — Знаешь, я в своё время много дел наворотил. Мой создатель был богом для меня, за него я готов был сделать что угодно. Как ты был готов для меня. Но, хоть я и не самый адекватный в пантеоне, я бы ни за что не послал шестнадцатилетнему мальчишке эротические сны с собой. Я чудовище, конечно, но это уж слишком.

Чонгук вдруг задумывается, смотрит будто сквозь Чимина. Касается собственных губ.

— Ты поцеловал меня, — шепчет.

— Так я попал в твой сон. Думаю, поэтому все они потом были с сексуальным подтекстом, — говорит Чимин. — Поцелуй был невинным, я тебя почти не коснулся, но, видимо, для такого впечатлительного паренька как ты этот опыт оказался волнующим. Хватило, чтобы... разжечь тебя.

— Это был мой первый поцелуй, — бесцветно произносит Чонгук.

— Прости, что отнял его. Мне очень жаль.

— Ты отнял не только его. Ты всё у меня отнял, — Чонгук звучит также блёкло, смотрит перед собой и еле-еле раскачивается из стороны в сторону. — Ты знал? Когда увидел меня в клубе в первый раз?

— Нет, — признаётся Чимин. — Ты возмужал за эти годы. Я понял только когда ты заговорил о снах.

— Если тебе жаль, что ж ты не прогнал меня?

— Я пытался, но ты возвращался как дрянная монетка! — восклицает Чимин. — Я голос на тебя повышал, бил, унижал, отталкивал, но ты возвращался снова и снова. Слышал когда-нибудь о проверке веры? Это когда бог посылает испытания, чтобы удостовериться, что ему неотступно служат. Я не устраивал тебе проверок намеренно, но ты всё равно их проходил. Приносил подношения, кормил, кровь проливал свою и чужую для меня и в мою защиту, терпел, угождал. Всё как по учебнику! Ты, сам того не ведая, привязал меня к себе. Сначала я не мог противостоять силе твоей веры, а потом... потом я просто не захотел, чтобы ты уходил.

Странная картина открылась бы тому, кто зашёл бы в комнату для встреч с заключёнными в это мгновение. Человек пятнадцать — арестанты, посетители, охранники — лежат и мирно посапывают. Солнце проникает сквозь решётки на окнах и любовно касается их лиц. Серый дым стелется по полу, не позволяет им проснуться.

А в центре комнаты прямо на полу сидит молодой мужчина в тюремной робе, прижимая колени к груди. Уязвлённый, потерянный, не замечает, как его осторожно гладит по голове второй. На вид он тоже молодой, но те, кому открыта правда, иначе смотрят на серебро его волос и эту особую усталость в глазах, что приходит с долгими-долгими годами.

Чимин улыбается, немного толкает Чонгука плечом, хочет растормошить.

— Знаю, что ты хочешь спросить. Почему я, такой сильный и бессмертный, живу в этом убогом районе, да ещё и в такой маленькой квартире? Все думают, что раз мне много лет, то у меня огромный капитал. Ты удивишься, но транжиры и лентяи — хоть смертные, хоть нет — живут одинаково: на одну зарплату, которая кончается за неделю. И вообще я, если хочешь знать...

— Я не хочу знать.

Чонгук смотрит на Чимина. Не сквозь, не мимо, а прямо в глаза.

— Не хочу больше ничего знать о тебе.

Потерянный взгляд обращается презрительным. Чонгук встаёт с пола, ставит стол и стул на места. Садится, складывает руки на груди.

— Разбуди охрану, мне пора обратно.

— Чонгук, подожди, — Чимин садится напротив, увещевает. — Я хотел сказать тебе ещё раньше, но по глазам было видно, что просто так ты с выбранных рельсов не сойдёшь. Поэтому я дождался крайней точки, твоего последнего сна. Позволил этому случиться. Теперь всё кончено: ты попытался убить меня, ты выполнил свой долг и можешь быть свободен. Во всех смыслах свободен.

— Разбуди охрану, — сквозь зубы повторяет Чонгук.

— Послушай меня! — негодует Чимин, но тон его быстро вновь становится мягким. — Ты не должен был оказаться здесь. Это ошибка, моя ошибка, помноженная на гору неудачных обстоятельств. Но всё ещё можно исправить. Мы с Ви работаем в такой сфере, где разные люди встречаются. Одни замнут твой побег, другие сделают новые документы. Ты уедешь и забудешь всё это, как страшный сон. Или, может быть... Может, ты не захочешь забывать обо мне, потому что я... Чонгук, я...

Чимин трусит признаться. Молчит и смотрит в глаза с надеждой.

Жуткий зверь, так внезапно для себя оказавшийся приручённым, одомашненным и любимым. Рычал месяцами, кидался, а теперь сам в руки просится. Только этим рукам он больше не нужен.

Чимин кладёт ладонь на напряжённое предплечье Чонгука, легонько гладит. Руку тут же скидывают, а когда он делает вторую попытку, отбрасывают с силой, грубо и брезгливо.

Никогда прежде Чонгук не позволял себе такого с ним. Никогда не отталкивал.

— Я бы простил, — тихо говорит Чонгук.

Он смотрит на Чимина из-под бровей и выглядит иначе, как-то осознанно. Словно пелена обожания спала с его глаз и он впервые посмотрел на Чимина как на равного себе. Так долго он считал его невинной жертвой, овечкой на заклание во имя жестокого божества. Но чувство вины иссякло, и они снова меняют роли: виноват теперь Чимин.

— Видимо, адвокат был прав — со мной что-то не так, — продолжает Чонгук. — Выдумал сны, сам в них поверил. Создал идола, самого прекрасного из всех, чтобы ему служить. И хоть ты и обращался со мной как с неугодным слугой большую часть времени и в голову мою залез, когда я был ещё подростком, я бы простил. Потому что полюбил... полюбил тебя. Но даже зная правду, ты продолжал со мной играть, самовлюблённый ты монстр.

— Нет, Чонгук...

— Замолчи, я наслушался уже! Как давно ты понял? В декабре? И всё это время ты молчал, потому что я портрет твой сжёг? Нет, потому что я был у твоих ног, искренне считая, что там моё место, а тебе это нравилось!

— Нет...

— Я погибал от мысли о том, что должен был сделать! — Чонгук заходится в крике. — Ночами не спал, лёжа с тобой в одной постели. Утыкался тебе в спину и рыдал от бессилия. Мне хотелось руки себе отрезать, лишь бы не выполнить предначертанное. Ты меня из окна выкинул, и всё, о чём я мог думать, лёжа на земле с разбитой головой, — это как я охренительно счастлив, что ты жив!

Чонгук смотрит убийственно, насквозь и навылет. Чимин не выдерживает его взгляда, опускает глаза. С ресниц срывается капля, пробегает по щеке и пропадает между пухлых губ.

— Ты заставил меня пройти через то, чего я боялся больше всего. Ты заставил меня убивать того, кого я люблю больше жизни. Теперь моя очередь сделать то, чего боишься ты, — с вызовом и злой улыбкой говорит Чонгук. — Страшно быть забытым, Пульгасари? У меня будет восемь лет, чтобы тебя забыть. И, поверь, я забуду.

Чонгук поднимается, подходит к бумажной пирамидке, из которой тонкими лентами выходит усыпляющий дым. Ставит обратно на стол, кивает и отворачивается. Его челюсть напряжена, брови сведены, губы поджаты. От этого округлые черты лица кажутся более резкими, и нельзя сказать, что таким Чонгук не красив. Возможно, даже больше обычного.

Чимин стирает слёзы со щёк, говорит тихо:

— Будь осторожен здесь, не нарывайся на проблемы. В городах живёт мало духов, их распугали роботы-пылесосы и умные колонки, как до этого микроволновки распугали тараканов. Пока ты здесь, в черте города, я не так много могу сделать. Зато колония, в которую тебя отвезут, построена в глуши. До ближайшего поселения двадцать километров. Горные божки, лесные духи — я знаю к ним подход. В тюрьме ты будешь в безопасности. Никто тебя не тронет: ни из людей, ни из нелюдей. Обещаю.

Последний несмелый взгляд, на который нет ответа, и Чимин хлопает ладонью по бумажной пирамидке. Та сворачивается, воспламеняется и исчезает вместе с дымом. Люди в комнате просыпаются и сразу же продолжают то, на чём остановились: заключённые и посетители переговариваются, охранники подходят к Чимину.

— Извините, я уже ухожу, — говорит Чимин и в сопровождении людей в форме покидает унылую серую комнату, изо всех сил стараясь не оглядываться.