1 – 1 «Место без координат» (1/2)

[2.09.2021]

– Интересно, где находится то место, в котором сейчас живёт Чимин? У этого места вообще есть координаты, название? – задумчиво произносит Юнги и ставит на стол бутылку пива.

Последние четыре с половиной года он малоразговорчив, а если что-то и говорит, то по большей части про Чимина. Полностью замкнуться в себе ему мешает лишь необходимость ходить на работу, в кругу сотрудников через силу выжимая из себя притворство и видимость, что всё в порядке, он здесь, его всё устраивает. Нет, он не готовит на двоих, хотя живёт один. Нет, он не разговаривает с пустотой в немой тишине квартиры. Нет, он не бредит по ночам и не ищет кого-то руками на постели в темноте, а потом, нащупав рядом футболку Чимина, не прижимает её к себе, заливаясь слезами. Нет, он не обвиняет себя в том, чего не совершал. Нет, он не обвиняет себя в том, что чего-то не совершил. Он нормальный. Он адекватный. На него можно положиться. Ему можно доверить работу. Работа ему очень нужна. Поначалу она была нужна, чтобы выплачивать своему отцу долг за колледж и университет Чимина и летать в Монголию каждые выходные. Сейчас – (когда долг уже полностью покрыт) на те же полёты в Монголию и свой сумасшедший проект, с которым Юнги возится в Сеуле и Ульсане всё свободное время.

Намджун смотрит на него с тоской в глазах и ничего не отвечает. Он слышит эти вопросы каждый раз, стоит ему встретиться с Юнги. Эти вопросы слышат все. И после очередного возвращения из Монголии эти вопросы звучат с особенной болью – словно свежевскрытая рана на теле, которое до этого не знало подобных ощущений – первозданной и наводящей страх.

Порой Намджун думает (хоть, он и ненавидит себя за подобные мысли), что если бы Чимин умер, официально умер, Юнги было бы проще свыкнуться с потерей, он бы не сходил с ума. Да вот только он даже не догадывается о том, что если бы это случилось, руки Юнги стали бы развязаны настолько, что он ушёл бы вслед за ним, не медля и минуты. Его удерживает здесь сама неопределённость случившегося, размытый ответ, так и не ставший окончательным вердиктом. Трагедия как бы произошла, но в то же время и нет, ведь не было найдено ни тел, ни обломков самолёта, ни чёрного ящика – ничего. Властям Южной Кореи и Монголии лишь осталось развести руками и в очередной раз принести свои глубочайшие соболезнования. Юнги хочется плюнуть в рожу каждому из этих надутых пафосных индюков. Четыре с половиной года – ни одного факта, ни одной зацепки. И дело вовсе не в том, что он ждёт подтверждений крушения самолёта, а в том, что такого не бывает – самолёты сами по себе не исчезают, не растворяются в воздухе, подобно облаку. Они явно что-то скрывают, и им явно зачем-то это нужно. Посмотрел бы он на перекошенные рожи этих чиновников, если бы в том самолёте оказался кто-то из их родни. Юнги не желает им подобного, вовсе нет, и одновременно да – всем своим израненным сердцем.

– Я всю страну объездил, – горькая ухмылка касается тонких бледных губ, – к местным шаманам обращался, – ладонь ложится на прикрытые веки. Ему вовсе не стыдно признаваться в подобном. – Знаешь, что они мне сказали? Все как один: «Мы не видим его ни в мире живых, ни в мире мёртвых». – Юнги убирает руку с лица и смотрит на Намджуна. – Это, блять, как понимать?! – спрашивает он не ради ответа. От бессилия. – Что за грёбаный заговор такой с подлогом в виде кота Шрёдингера?

– Юнги, прошло почти пять лет, – стараясь говорить как можно более спокойно, отвечает Намджун, хотя ему и хочется накричать и выбить из своего друга кулаком всю придурь. К шаманам он обращался. К каким ещё к чёрту шаманам?! – Помнишь, я давал тебе визитку хорошего специалиста? Ты звонил ему? – интересуется он, прекрасно понимая, что толка в этом никакого.

Естественно, не звонил.

– Мне нужен ответ на вопрос: «Где Чимин?», а не отказ в вылете в Монголию из-за справки из дурдома, – отчеканивает Юнги. – Я не нападаю на людей с ножом, не составляю список из самых эффективных способов самоубийства. Что мне может посоветовать и чем помочь этот твой хороший специалист? С умной рожей посидит напротив, потратит час моего времени, кивая и расставляя галочки в своих писульках, гордясь компетентностью на уровне теории, а потом побежит доносить по больничкам.

Правота Юнги встаёт у Намджуна комом в горле. Чем в действительности ему может помочь психолог, каждый разговор с которым будет приводить в тупик? Советами проработать ситуацию, описать боль на бумаге и сжечь, отпустить, переключиться на что-то другое, найти хобби, сменить обстановку, завести собаку? Это всё на самом деле такое нерабочее дерьмо, такая чушь, когда дело касается какой-то невозможности в жизни, какой-то недосягаемости, которую ты, как ни пытайся поймать, она не дастся в руки. Пять ступеней принятия эффективны лишь для того, чтобы посадить клиента на иглу психологии и растянуть терапию на долгие годы.

– Если ты считаешь меня сумасшедшим, потому что все эти годы я ищу его в то время, когда власти не делают нихера, это твоё право, я не виню тебя. Но в таком случае ответь мне, если бы твоя любимая женщина должна была бы уехать на пять лет или провела бы их в коме, ты бы бросил её или дождался?

Ответить Намджун не может. Ответить не Юнги. Ответить самому себе. Скорее всего, не дождался бы. Редко кто проходит такую проверку временем. Фактор страха остаться ни с чем имеет слишком большое влияние на человеческий организм. Неопределённое будущее пугает и отталкивает – бегут от него, а не в него; стремятся попасть на берег, а не нырнуть в чёрные воды.

– Ему было шестнадцать, когда мы познакомились, – задумчиво произносит Юнги, уставившись взглядом на свою бутылку пива на столе. – В восемнадцать он признался, что был влюблён в меня с первого взгляда, два года ждал меня из армии. По итогу четыре года. Он четыре года бережно хранил свои чувства, ни на кого их не разменивая, будучи подростком. А ты предлагаешь мне, взрослому мужику, обратиться за помощью к психологу, потому что, видите ли, мои четыре с половиной года ожидания это пиздец как долго. – Он делает паузу. – Да, это долго, очень долго. И да, я признаю, что первые несколько лет дались мне слишком тяжело. Я не отрицаю, что мои действия, мысли, надежды кажутся всем странными, но, пойми, ни психологи, ни психиатры мне не помогут. Не тот случай. Моя любовь – это не психическое расстройство, как они любят заявлять. Моя любовь – это вера и надежда в то, что он жив, что он в порядке. Разогреваешь еду, а сам думаешь: – «не голоден ли он там, где он сейчас». Надеваешь пальто с мыслями: – «ни холодно ли ему сейчас там, в этом там – места, координат которого я не знаю».