Дорога к рабству (1/2)

Сверлю преподшу по логике недовольным взглядом — ставить ее предмет первой парой в конце учебной недели — скорее отсутствие всякой логики, чем ее проявление. Из логичного во мне сейчас только дикое желание спать — лег я вчера к трем часам ночи из-за ебучего реферата и презентации. Ебучий — на деле был я, потому что в очередной раз отложил все на последний момент, но этот факт мы опустим. Да и расписание явно составляла не преподша — судя по количеству пар и их последовательности, его генерировала нейросеть, созданная где-то на четвертом кругу ада. Шумно давлю воздух из легких и перестаю линчевать женщину злым взглядом — она его не заслужила.

Одновременно со звонком с первой пары вибрирует мой телефон на парте, и на загоревшемся экране я вижу сообщение в телеге от рыжего:

gleb 09:30

«ты же в 102 аудитории?»

Привычка не здороваться, видимо, у нас была общая. Беру свой рюкзак и начинаю выходить вместе со всеми из аудитории, держа телефон и печатая Глебу ответ. Выплевываюсь с потоком одногруппников за дверь и на секунду отрываюсь от экрана, бросив взгляд в коридор, чтобы ни в кого там случайно не врезаться и скорректировать путь.

Замираю на месте, потому что у окна напротив аудитории вижу уткнувшегося в телефон рыжего, прислонившегося к подоконнику поясницей. Сквозь грязное стекло в облупленной раме бьет осеннее солнце, и рыжие волосы Глеба в его лучах светятся как нимб на иконе с Пресвятой Богоматерью. Я этим богоподобным образом не обманываюсь — знаю, что рыжий тот еще черт. Сзади кто-то пытается меня обойти, и я делаю шаг в сторону, чтобы не мешать — подойти к рыжему отчего-то блокируется на уровне рефлексов, как действие.

Глеб поднимает взгляд от экрана и упирается им в меня. Его губы моментально тянутся в улыбке, и она кажется мне искренней и рефлекторной одновременно, как у собаки Павлова на свежую говяжью кость. Согнутой в локте правой рукой он прижимает к торсу две банки ред булла, а на подоконнике стоят его рюкзак и бумажный пакет. На рыжем красная футболка и белый адиковский лонгслив с длинными рукавами под ней, на ногах черные широкие джинсы, ниже — красные олд скулы с тремя бордовыми пятнами — и, если это все, что он сегодня надел, страшно подумать, насколько холодные на этот раз у него руки.

Все это, если честно, выглядит для меня, как ничем не прикрытый ржавый капкан — сделанная из говна и палок ловушка для глупой крысы. Я чувствую, что там меня точно не ждет ничего хорошего, но профессионально игнорирую инстинкт самосохранения. Жму газ до упора и иду на таран прямо к рыжему, махнув ему рукой в воздухе в знак приветствия. Его тоже тут не ждет ничего хорошего — это обоюдно невыгодный союз, провальная сделка. Все это абсолютно точно прогорит — я, блять, в этом уверен — полыхать будет так, что небо над Питером почернеет от смога. И, видимо, мне настолько интересно на это посмотреть, что я предпочту это сделать с первых рядов.

Рыжий убирает телефон в карман и вытаскивает из-под согнутой руки одну из банок энергетика. Тянет ее мне, и я покорно ее принимаю, не задавая лишних вопросов — у меня самого капитала только на вольт или адреналин без сахара, к которым я таких чувств, как к ред буллу — никогда не испытывал.

— Как узнал? — Спрашиваю, забирая банку из тонких бледных пальцев, полагая, что меня поймут без объяснений.

— Расписание в холле висит, — отвечает рыжий, понимая.

Кожа на суставах его правой руки стерта до кровавых корок, и они идеально подходят под цвет его футболки и венсов. Я смотрю на них и кое-что понимаю, хотя и не очень хочу, но мои врожденные аналитические способности уже не остановить. Например то, что это не от той драки, в которую я так губительно для своего спокойного существования в одно ебало влетел с двух ног еще позавчера. Потому что вчера, если мне не изменяет память, стертых до крови костяшек еще не было. А еще то, что в любой спортивной секции, особенно на боксе, никогда не позволят заниматься без боксерских бинтов или перчаток. И лично для меня напрашивается только один вывод — рыжий ввязывается в драки с шокирующей частотой. Но спрашивать его об этом я не намерен — не мое же дело, верно? Если его опять начнут бить в метре от меня, то тогда и посмотрим, насколько я готов слишком много брать на себя и еще раз впрягаться.

— Экономический в соседнем корпусе ошивается — прогуливаешь? — Говорю это, смотря в упор на рыжего, открываю принесенный мне в дар энергетик и делаю пару глотков — ебать, как заново родился.

Само наличие Глеба в этом коридоре — вопрос философский, поизъебистей тех, какими мы задаемся на парах. Ответ, возможно, кроется где-то на поверхности: то ли в этом бумажном пакете, то ли в банке ред булла, то ли в рыжей башке — мне знать не критично.

А вот что в моей башке — надо бы разобраться. Полагаю, предательство собственных принципов и желание вспомнить, каково это — обжечься всем телом о несправедливость этого мира. Плюсом — святая наивность и хрупкая надежда на хуй пойми что, ведь кристально ясно, что с рыжим у нас крепкая и долгая дружба вряд ли получится. Почему? Да потому что он — это неконтролируемый пожар, а я, все еще — бочка с тротилом. Вот вам немного математики: сложите это все в уме и после равно получится жирный «икс», «игрек» и «и краткая» — если угодно — «хуй», и локализуется он где-то у меня во рту.

Я предполагал, что господь со мной еще не закончил, но как же низко и непрофессионально с его стороны было посылать этого рыжего беса на аутсорсе.

— Мне сегодня ко второй, — отвечает Глеб, открывая свою банку. — Вышел пораньше за едой и отбыть свое наказание.

Кошусь на бумажный пакет на подоконнике и понимаю, что в последний раз ел вчера в обед харчи из столовой — вечером было некогда по причине «ебучий реферат с презентацией», а утром по причине «проспал».

— Голоден? — Спрашивает у меня рыжий, вероятно, замечая мой томный взгляд жертвы голодомора на бумажный пакет.

— Смертельно, — произношу это на выдохе, и получается как-то слишком страдальчески — и не то, чтобы я так планировал.

Глеб в который раз тянет губы в улыбке и отлипает от подоконника, забирает с него свой рюкзак и бумажный пакет. Произносит, ударяя тыльной стороной руки по моему предплечью, чтобы пройти:

— Пошли во двор поедим.

Пойти поесть меня долго уговаривать не надо — выходим с рыжим из универа и идем в имитацию парка на его территории: с деревьями, фонтаном по центру и лавками — все, как положено. Доходим до одной из свободных и рыжий садится, сгибая одну ногу в колене и кладя ее на скамью. Он ставит перед собой бумажный пакет и ныряет туда рукой, я же сажусь рядом, отзеркаливая его позу и заинтересованно наблюдая, что он оттуда достанет.

Глеб вытягивает из пакета бумажный сверток, я присматриваюсь к нему получше и понимаю, что это макмаффин из мака, будь он неладен. Весьма примитивный объект относительно всего остального в мире, но как раз в моем — это ахиллесова пята. Криптонит, гипер-фиксация — назови, как угодно, суть одна — дышу я к ним тоже неровно. И будь я на месте Иисуса, на тайной вечере вместо хлеба был бы макмаффин, а святой грааль липнул бы к губам апостолов из-за сладкой тауриновой жидкости. Может, тогда бы и закончилось все не так плачевно — кто знает?

К слову, это уже второе случайное попадание всего за пару дней и, если в ближайшее время произойдет третье — оно будет летальным. И буду я стоять с банкой энергетика в одной руке, макмаффином в другой и вывозить в одного эти непонятные вспышки в мозгу, прям как в треке у Хаски — одинокий юноша с простреленным лицом. В одного — потому что я уверен, что я единственный, кого так корежит от подобных мелочей — у рыжего явно опыт коммуникаций с людьми побогаче. Зато я сейчас феерично барахтаюсь и захлебываюсь в болоте из впервые ощущаемых мной эмоций, пытаясь отбиваться ногами от всплывающего со дна вопроса «что ему, блять, от меня нужно?».

Очевидно, что ничего, потому что с меня и взять, собственно, нехуй.

Возможно, на сверток в руках рыжего я смотрю слишком долго и пронзительно, и слюна, скорее от деградации мысли, чем от еды рядом, уже течет по подбородку. Потому что рыжий смотрит на меня и начинает смеяться.

— Ты выглядишь так, будто неделю не ел, — Глеб кладет сверток на лавку рядом с моей ногой и достает такой же второй из пакета.

— Почти сутки, если быть точным, — говорю я, беря в руки еще теплую булку в бумажной упаковке. — Просто я их люблю — пиздец.

— Я запомню.

Да иди ты на хуй.

Едим дальше молча, я — кусая чуть ли не с бумагой, Глеб — медленно и аккуратно. Когда доедаю, он забирает у меня из рук упаковочную бумагу, кидает вместе со своей в бумажный пакет, комкает его и отправляет трехочковым в мусорку рядом с лавкой. Тоже мне, Майкл Джордан на выезде.

Достаю новую пачку парламента и снимаю с нее пленку. Рыжий достает свою и тянет из нее сигарету зубами.

Я поел и умиротворен, сейчас еще покурю и можно сразу в рай, или где там мне больше рады. Казалось бы, момент ничем не испортить, но хорошее со мной надолго не задерживается — закуриваю и сразу слышу выкрик приближающегося к нам неопознанного тела.

— Глеб, а ты че так рано? — Бритый почти под ноль пацан орет нам еще с двух метров, полагаю, узнав рыжего по волосам издалека, и добавляет, уже подходя к нам вплотную. — Угости сигой.

Глеб смотрит на бритоголового, затем переводит взгляд на мое лицо — вероятно, что-то на нем находит, и только потом тянет из пачки вторую сигарету — уже рукой.

— У меня подработка с метлой по утрам, — отвечает ему рыжий, протягивая свой вишневый чапман.

Парень без всякого намека на благодарность принимает сигарету, тянет ее ко рту и поворачивает ко мне голову. Его рука останавливается в нескольких сантиметрах от цели — бритоголовый замирает и смотрит на меня, сощурив глаза. И, судя по напряженному взгляду, в его бритой башке явно происходит сложный мыслительный процесс. Пацан, имитируя пришибленную об лед рыбу, открывает и закрывает рот, а затем переводит взгляд с меня обратно на рыжего. Тому происходящее явно неинтересно — Глеб подносит свою зажигалку к сигарете и подкуривает, выдыхая первый затяг через ноздри.

— А вы че, с ним знакомы? — Наконец выдает пацан, кивая на меня подбородком.

Обращается он, очевидно, к Глебу, и тот, наконец, поднимает на него взгляд, склоняя вбок голову, пока я пытаюсь понять, что вообще происходит. Я вот с тобой точно не знаком, пацан.

— Допустим, — натянуто давит ему в ответ рыжий и косит на меня взгляд.

Я же в ответ жму плечами — знал бы я сам, что он вообще хочет.

— Глеб, держись от него подальше, — резко выпаливает пацан, пока мы с рыжим обмениваемся невербальными. — Мы с ним в школе одной учились, у него ж батя, когда мы в девятом классе были…

Блять.

Заткнись, заткнись, з а т к н и с ь нахуй.

Просто стяни свой ебальник, тупой ты обмудок.