Часть 3 (2/2)
— Это твой приятель — не мой, — мерзкая интонация в адрес этого человека ужасно злила Алекса. — За что пьем? Твое возвращение?
— Нет. Давай за что-нибудь хорошее.
— Например?
— За выделение денег на мои исследования из твоего фонда, — до Болтона, кажется, не сразу доходит смысл произнесенной фразы, он с само собой напрашивающимся вопросом вздымает бровь.
— Я смотрю, наглости тебе не занимать. Как ты смеешь просить меня о подобном после всего? Где твоя гордость?
— А я и не прошу. Ставлю перед фактом, — папка, до этого лежащая без дела, рукой придвигается в сторону взрослого мужчины.
Изумление Болтона все нарастает, Алекс же нехотя пытается скрывать улыбку, тянущую на победоносную. Жилистые кисти выуживают компрометирующие бумаги, однако лицо ученого не приобретает мертвенно бледный вид, как того ожидал Алекс.
— То есть ты считаешь, что можешь шантажировать меня этой бумагой для подтирания? — мужчина прикусывает губу, скалясь половиной рта, качает головой и упирается руками в гранитный стол, разделяющий их. — Сукин сын, еще же копал под меня. Ждешь похвалы? Аплодисментов?
— Я не хочу больше работать под твоим началом. И видеть тебя тоже больше не хочу, — он начинает потихоньку терять былую уверенность в своей авантюре, но еще не сдается.
— Хочешь свободы? Я же такой плохой, невыносимый тиран. Как ты только терпел меня три года?
Алексу нечего сказать. Он устал. И не хочет возвращаться к привычному укладу, что царил до того, как он решился уехать. И как же он был благодарен, что к этому его подтолкнул один человек, которого Алекс по праву считал своим другом. А теперь он не отвечал на звонки, и Болтон говорит, что не знает совершенно ничего о причине подобного поведения. Учитывая то, что широко известный ученый был его непосредственным начальником.
Бумаги рвутся надвое и разлетаются по столу, падая и на пол. Алекс начинает теряться в нарастающем беспокойстве.
— Ты меня не понял.
— Я тебя прекрасно понял, — цедит Болтон и тянет руку к до сих пор не тронутому стакану, говоря уже чуть спокойнее и вдумчивее, — ты пришел сюда только из-за денег. Хорошо. Ты помнишь свой гормональный коктейль? Я ввел его одному из подопытных. И он, хочу тебе сказать, дал очень интересные результаты. Мне нужно, чтобы ты взялся за этот исключительный случай. Последний совместный опыт. Твоя макулатура мне не страшна, Алекс, как ты не понял. Это жест моей доброй воли, — лукаво говорит он, еще раз убеждая отбившегося от рук щенка, что у него нет выбора.
Стаканы поднимаются уже во второй раз, но они теперь не говорят, за что пьют. Раздосадованный гость опрокидывает в себя жидкость, терпко обжигающую язык, думая о том, что лучше бы и вовсе не приезжал сюда и не нежил в себе надежду на удачное для него стечение обстоятельств. Алекс снова под железной пятой Болтона. Каким же наивным он был.
Хмельная волна окутывает сознание, приглушая свет и очертания предметов вокруг. Может, это и к лучшему? Алкоголь как способ забыться. Странно, однако, что именно в компании этого человека. Из мыслей Алекса вытаскивает легкое, почти невесомое прикосновение, с невообразимой скоростью разносящее электрический импульс по телу. Он хлопает глазами, осознавая, что все еще сидит на барном стуле и на него пристально смотрят глаза напротив. Такие невыносимо тошнотворные, болотные глаза. Алексу, к слову, всегда нравились зеленые глаза. Свои голубые он считал чем-то до простоты банальным и незаурядным. Кожа тыла кисти начинает саднить, прижигаться теплыми пальцами, с надеждой ищущими отклика. Алекс поднимает взор, встречаясь с глазами напротив. Нет, ему все это осточертело. Ему ненавистны эти вечно хмурые, обдающие заполярным холодом черты. Гость, наконец придя в себя, выдергивает свою руку из-под чужой, наливает себе еще и снова выпивает все до дна, закусывая жгущим рот лимоном.
— Я поеду.
— Не поедешь. Я тебя не пущу. Кровать уже постелена.
— Я не лягу с тобой!
— Какое разочарование. А я то думал… — еще вполне трезво посмеивается над ним Болтон, пропуская мимолетную ухмылку. — В гостевой, дурень.
Не то чтобы у Алекса было огромное желание с тяжелой головой ехать домой на своей машине. Такси он почему-то не рассматривал. Не потому ли, что, укутавшись в мягкое пуховое одеяло, отдающее свежим ароматом кондиционера, обонятельные рецепторы прекрасно помнили запах альпийского луга, будоражащий память. Из другой комнаты он слышал мерное тиканье часов, ставшее таким привычным в те времена, когда Алекс оставался в этой квартире. Но почему он чувствовал себя в безопасности, находясь через стенку с самым ярким агрессором его жизни? Стокгольмский синдром? Он искренне верил, что год почти полного отсутствия Болтона в его буднях, благотворно повлиял на его ментальное здоровье, подкосившееся на момент отъезда. И хотел поскорее вырвать это въевшееся в мозг «Болтон». Однако его надежды стали лишь забавной шуткой для вселенной, у которой на него были другие планы.
Ни слова о Линче за этот вечер. Он был запасным, аварийным планом, какой Алекс мог пустить в оборот с еще большим успехом. Болтон не раз упоминал в их разговорах своего племянника. И делал это зря.