Где покоится бесконечность (2/2)

Йоко покосилась на него с большим сомнением.

— Но тогда мы должны бежать всю свою жизнь, — нахмурилась она. — Скажите, Сиддха, как это исправить? Я вовсе не желаю никому зла, не понимаю, зачем они заставляют нас прятаться.

Годжо кивнул на ее руки, и девочка, спохватившись, сложила печать.

— Пока тебе рано об этом размышлять, дитя. Это не твоя битва, — улыбнулся он. — Усердно учись, чтобы нести людям благо, и совесть твоя будет чиста. В этом есть мир и покой. Люди жестоки, но не все. Мы с хозяином вовсе не считаем вас злом, разве нет?

Йоко тихо хохотнула и активно закивала, ее умные, большие глаза сверкнули неподдельной, детской радостью.

— Повторяй за мной, — велел Годжо. — «Выйди из тени, чернее самой тьмы, избавь мир от скверны».

Едва Йоко послушно повторила заклинание слово в слово, как над головой ее прямо в воздухе проросло небесно-голубое свечение. Годжо едва вынес восторженный, победоносный вопль — звонкий голос девчонки ударил прямо по его чувствительным ушам.

— Ого, получилось!

— Йоко-чан, а научи меня?

— Я тоже могу, смотрите!

Сатору сел на землю и тяжело вздохнул, обхватив руками колени. Дети кружили по поляне, красуясь друг перед другом успехами, и Гето ненадолго оставил их, чтобы присоединиться к Годжо, расположившемуся поодаль.

— Сатору, — сказал он, сев рядом, — ты большой молодец.

Тот промолчал. Он опустил голову Гето на плечо и закрыл глаза. Хрупкое умиротворение снова ускользнуло от него, скрылось, словно никогда и не приходило, но Годжо не решился признаться в этом в такой замечательный день.

***

Он закончил свою работу к наступлению зимы. Первые дни декабря беспокоили его невыносимым холодом и затишьем, проникающим во все вокруг — в дом, под кожу, в разум.

— Это невероятно, — сказал Гето, крутя в руках тяжелое золото. — У тебя наконец получилось!

— Техника самадхи, — Годжо отстраненно повел плечом и, подперев голову рукой, уставился в распахнутые двери. Заклинатели выбрались на улицу, чтобы понаблюдать за снегопадом. — Я собрал пространство, а потом разбил его в бесконечную пропасть, не разрывая границ.

— Видеть созидание в разрушении, — кивнул Сугуру и, наклонившись к нему, коснулся губами лба. — Ты непревзойденный мастер, Сатору.

На душе у Годжо стало тяжело, как никогда. Шесть Драгоценностей предупреждали его о близящейся беде, но он не мог понять ни ее формы, ни ее продолжительности. Он лишь знал, что должен сделать все возможное, чтобы уберечь свою семью.

— Как бы я хотел не обучать их сражаться, — печально улыбнулся Гето. Он смотрел, как дети резвятся в снегу, а взрослые с умиротворением наблюдают за серым небом. — Один я бы просто сошел с ума. Спасибо тебе.

Годжо возрадовался, что его глаз не было видно за повязкой. Он подставился под поцелуй, чувствуя тепло нежного прикосновения, растекающееся по щеке.

— Ты строил дом вместе со мной, — сказал он. — Я благодарен намного больше.

Гето ласково засмеялся и погладил его по спине.

— Мы поступаем правильно.

Сатору в этом ничуть не сомневался, но тоска никуда не ушла. Он в который раз за многие годы почувствовал недоверие к Драгоценностям — дару, о котором грезили все в трех великих кланах. Не зная, сколько сомнений и страхов он приносит, они желали заполучить то ли умение прорицать, то ли безусловную силу бога, но ни того, ни другого у Сатору не было. Чуткий слух, острое зрение, обостренные чувства — когда-то все это пришлось покорять и усмирять долгими годами упорной работы. И даже так, с жутким предчувствием Годжо все же не смог справиться. Он стал сильнейшим, но вскоре должен был отказаться от этой силы, чтобы вернуться. Что ждало его и Сугуру в пропасти между старым и новым мирами?

— Твое творение, — заговорил Гето, опуская меховую накидку на плечи Сатору, — я думал, ты оставишь его в форме шара.

— Держать неудобно, — пожал плечами Годжо.

Сугуру рассмеялся.

— И кто же? Неужели твой отец?

Годжо кротко улыбнулся и посмотрел на него. Сердце вдруг часто-часто забилось, дышащее такой большой любовью, что захотелось кричать.

— Пока что я не уверен, — сказал Сатору и подцепил пальцами чужую теплую ладонь. — Просто знаю, что оно нам пригодится. В нужное время я оставлю там свою речь. А шестая, — он подался ближе, коснувшись лица Гето, и прикрыл глаза, ожидая поцелуя, — разорвет порочный круг, когда ты вернешь ее мне. И мы с тобой наконец сможем уйти по-настоящему.

Сугуру заглянул в его лицо, посмотрел внимательно, восхищаясь и осуждая, принимая и доверяясь.

— Ты в самом деле пойдешь на такой риск? — только и спросил он. — Что, если я тебя потеряю?

— Все вокруг так заблуждаются, Сугуру. Я из плоти и крови, — ответил Годжо, дыша морозным холодом и естественным запахом родного тела. — И просто хочу быть с тобой. Хочу обычной жизни… Только с тобой.

Гето выглядел вдохновленным. Он, полный решимости и отваги, нежно обхватил голову Сатору и соприкоснулся лбами.

— Тогда и мне стоит постараться, чтобы не отставать.

Годжо довольно кивнул, и Гето больше не заставлял его ждать: он коснулся уголка дрогнувших в улыбке губ, затем углубил поцелуй. Столько отчаянной надежды было в его движениях, столько безусловного понимания, что Сатору еще сильнее поверил в свою правоту. Его более не пугало решение остаться в памяти мира всего лишь безумной тенью.

***— Ты так улыбаешься…

Годжо провел указательным пальцем от его переносицы до кончика носа. Любуясь, он коснулся щеки, слегка надавил на глубокий, длинный шрам, пересекающий кожу лица.

— Из-за тебя, — ответил Годжо, улыбнувшись еще шире, когда Сугуру поднес его ладонь ко рту.

— Я смехотворно выгляжу? — позабавился тот, поцеловал в тыльную сторону ладони и подложил руку под голову.

Сатору придвинулся к нему ближе, тоже улегшись на бок, и вдохнул пряный аромат его одежд, пропахших благовониями.

— Я думаю о том, как счастлив рядом с тобою, — пробормотал он, стаскивая повязку с лица. — Только и всего.

— О, Сатору, — сдавленно, тихо-тихо засмеялся Гето. — Ты невыносим.

Полностью — только для тебя.

Годжо наблюдал из-под полуопущенных ресниц, как Сугуру бережно касается губами его запястья. Тот всегда смотрел в глаза — ни страха, ни сомнений, ни зависти. В этом он был в разы сильнее сотен людей, повстречавшихся Сатору на жизненном пути.

— Обещай вернуться поскорее, — прошептал Годжо, гладя его лицо.

— Приложу все усилия, — Сугуру улыбнулся, глаза его прищурились. — Я вернусь через двое суток. Ты будь здесь.

— А где еще мне быть? — фыркнул Годжо и тут же присмирел под строгим взглядом. — Я тебя понял.

— Сатору, — с нажимом в тоне произнес Гето, — мы не можем себе позволить надолго покидать дом, как это было раньше.

— Знаю.

— Даже ради охоты на проклятия.

— Знаю! За кого ты меня держишь?

Сугуру подтянулся ближе и оставил теплый поцелуй на его лбу.

— Хватит переживать за меня, — сказал он, а Годжо недовольно умолк. — Я обещал тем людям…

— И ты все делаешь верно, — Сатору уверенно кивнул и обхватил его лицо ладонями. — Когда придут три клана, встретим их вместе.

Гето молча улыбнулся. Он провел по волосам Годжо, продевая пальцы между густых белых прядей.

— Где-то к юго-востоку отсюда расстилается океан, помнишь? Там, где мы с тобой еще не бывали.

— Хочешь наведаться туда?

— Не без тебя. Мы отправимся туда когда-нибудь, Сатору.

Годжо призадумался. Полузабытые, блеклые образы из снов возникли перед его умственным взором, но этого было недостаточно. Он спросил:

— Как думаешь, на что он все-таки похож?

Потянувшись навстречу, Сугуру поцеловал его закрытые веки.

— На небо.

— Удивительно! Такой же синий и необъятный.

— Да. Совсем как твои глаза.

Годжо прыснул в кулак и хитро произнес:

— А не будь у меня Шести Глаз?

Сугуру не ответил, только крепко обнял и глубоко, полной грудью вздохнул.

— Мне все равно на Шесть Глаз.

Годжо улыбнулся.

— Будь ты хоть слепцом. Как я мог тебя не полюбить? — сказал Гето. — Не задавай мне таких странных вопросов.

— Да ведь я все в шутку…

Сугуру прижал его к себе — тот тихо охнул и обнял руками за голову.

— Я боюсь за тебя, — вдруг признался Гето.

Его сердце билось размеренно, но Сатору было не обмануть. Он знал, как звучит его душа, знал, чем полнятся его мысли.

— Страх естественен. Пока я чувствую, что ты чего-то страшишься, я знаю, что ты жив. Не избавляйся от этого.

— Не хочу оставлять тебя здесь одного.

— Как же — одного? — цыкнул Годжо. — Не забывай о нашей семье.

Стиснув его еще сильнее, Сугуру рвано выдохнул ему в шею.

— Что, если мы ошибемся? Кто тогда станет защищать заклинателей? Твоя душа хрупка.

Самоуверенно усмехнувшись, Годжо покачал головой.

— А твоя — нет?

— Я думаю о тебе и удерживаю разум в порядке. Но разве не очевидно, что ты не всегда сможешь мне помочь? И я не всегда смогу подсветить твой путь.

Сатору заставил его замолчать, прижавшись губами к приоткрытому рту.

— Не хочу ничего об этом слышать, — прошептал он. — Моей силы и твоего сердца хватит на всех.

В полумраке комнаты только лунный свет, просачивающийся через ставни, укладывался на их тела легким покровом. В этот ночной час волосы Сугуру отливали серебром, а глаза его были наполнены преданной теплотой. Он был похож на видение — то ли призрак великого прошлого, то ли предзнаменование далекого будущего.

— У нас большая семья, дом, мы с тобой сильны, — сказал Годжо, заправляя длинную прядь Гето за ухо. — Мы поступаем правильно. Ни капли крови.

Он беззвучно зевнул, подставился под ласковый поцелуй и довольно вздохнул. Усталость после насыщенного дня наконец начала брать верх, и Годжо, ткнувшись подбородком в макушку возлюбленного, позволил себе окунуться в беззаботное счастье хотя бы этой ночью.

— Засыпай, Сатору, — Гето погладил его по спине широким, медленным движением ладони. — Я верю тебе, будь спокоен.

И действительно — в эту тихую ночь спалось сладко и спокойно. Драгоценности подсказывали, что времени осталось совсем немного, но душа, оберегаемая Сугуру, тянулась к вечному свету, ради которого Годжо был готов сыграть по-крупному.

Проснулся он совсем немногим позже Гето: спали даже неугомонные дети. Холодный туман стелился по земле и вихрился вокруг ног, пока Сатору шел к небольшому стойлу.

— Я разбудил тебя?

Он прислонился плечом к деревянному столбу и скрестил руки на груди.

— Нет, — Годжо повел головой, принюхиваясь. — Прошлись большие дожди. Река бушует.

— Я буду аккуратен.

— Сугуру, посмотри на меня.

Перекинув сумку через седло, Гето обернулся. Сатору внимательно посмотрел на него, не в силах отделаться от липкого ощущения потери.

— Двое суток, — сказал он, — и ты вернешься ко мне.

Впервые за долгое время Сугуру отправлялся в такую даль. Совесть сожрала бы его живьем, не откликнись он на мольбы заклинателей, и Годжо разделял его чувства, как никто другой.

Закрепив широкие рукава верхней одежды, Гето протянул руку и терпеливо улыбнулся.

— Подойди.

Нехотя Сатору оторвался от столба, шагнул вперед, и собственное тело показалось ему неповоротливым, тяжелым. Он вложил руку в румяные ладони и с молчаливым напряжением наблюдал, как Гето касается губами костяшек пальцев.

— Что чувствуешь?

Лишь на мгновение Сатору задумался о том, что стоило солгать, но Сугуру смотрел проникновенно, словно бы уже все знал. И Годжо сказал:

— Твои руки холодны.

Гето прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Не думай об этом, — Сатору улыбнулся, протянул руку и вытер слезы с его щек. — Так должно быть.

— Не думать об этом… ах, Сатору, — Гето горько усмехнулся. — Разве я могу.

— Это просто ощущение… Главное, запомни вот что: не идите близко к воде, берега потоплены.

Сугуру встряхнулся, приободрился и крепко поцеловал его руки.

— Охотники вернулись?

— Еще нет.

— Драгоценности?

— Предупреждают о наводнении.

— Сатору, — с нажимом произнес Гето, — что ты видел?

Годжо вцепился в его запястье и почти взмолился:

— Ты снова уходишь. Мне снилось, что мы с тобою разминулись, я увидел и нашу встречу, но все было не так, совсем не правильно… Сам не знаю, что со мной.

Он мог сказать, чем обернется завтрашний день, но не мог даже предположить, что кроется вдалеке. Шесть Драгоценностей снова путали его, или вводили в заблуждение, или предупреждали о неминуемом — или просто были инструментом, с помощью которого можно было окунуться в далекий путь. Годжо ожидал уговоров, просьб привести мысли в порядок — он ожидал чего угодно, кроме улыбки. В мгновение, когда Гето притянул его за шею к себе и обнял, он вдруг заново понял, что по-настоящему, полностью и без остатка принят и понят.

— Защитим людей и друг друга, а остальное… Я верю, все будет хорошо. И ты верь.

Он ушел с первыми лучами солнца. Годжо долго смотрел вслед и слышал, как бурлит безутешная Сару, видел, как просыпается лес. Он ощущал, как ветер играет робким прикосновением к коже, и чуял стойкий запах бадьяна и агаровой древесины, оставшийся напоминанием о Сугуру. Предчувствие обострилось, как предсмертный вопль раненого зверя, и вдруг затихло, словно бы ничего и не было.

Сатору постарался войти в единение с Драгоценностями еще раз. В конце концов, именно они подсказали ему, что оставаться в клане нельзя. Они позволили ему спасти столько жизней и привели его в настоящий дом.

Он не услышал ничего, кроме обычных звуков проснувшегося леса. Разочарованный, Годжо усилием выбросил тревогу из головы и завязал ленту вокруг глаз. Он обернулся и прислушался к топоту ног, к голосам и сонному бормотанию.

У порога одной из хижин сидели двое из семейства Ширакава — дочь и мать. Йоко, радостно всплеснув руками, принялась рассказывать что-то, но мать взяла ее за запястья и велела быть сдержаннее; Сатору не хотел слышать, о чем они говорили. Он развернулся и направился к главному залу — в отсутствие Сугуру он взял на себя ответственность провести молебен.

Странное чувство заворочалось у него в сердце. Догадываясь, чем может быть эта тяжелая тоска, одолевшая и разум, и тело, Годжо решил держать лицо и не давать жителям дома ни единого намека на возможный исход событий. Он читал молитвы, представляя, что именно предпримет, если вдруг завеса падет и враг ворвется во владения храма. Провожая заклинателей из зала, он окончательно уверился: если и расплачиваться за жизнь, то не смертями всех этих людей.

Сутки прошли без происшествий, если не считать сорванных детьми саженцев. Сатору пообещал строго отчитать сорванцов, а затем втайне от родителей подарил каждому по сладости — у него всегда было припасено что-то вкусное для детей.

— Простите, Сиддха, — Йоко сложила ладони вместе и поклонилась. — Мы больше не станем.

Дети стыдливо вжали головы в плечи, но Годжо только рассмеялся.

— Безобразники, — шутливо укорил он и покачал пальцем. — Если хотите есть, попросите чего-нибудь на кухне. Воровство раскроется рано или поздно.

— Хозяин тоже так говорит, — вздохнула с облегчением девочка. — А можно в следующий раз мы пойдем с ним?

— Разумеется, — ответил Годжо, и дети радостно зашептались, — когда мастерством достигнете его уровня.

Тотчас все разбежались, более не заинтересованные разговором, а Йоко раздосадованно пнула камень. В ту же секунду издалека прилетел голос ее матери: «Ты как себя ведешь? Ну точно мальчишка!», и девочка разгладила полы темного кимоно, скуксившись.

— Не слушай, — сказал Годжо, сев на корточки. — Чем моя Йоко хуже мальчишек?

Девочка робко улыбнулась и заломила пальцы.

— Отец бы с вами поспорил. Он сказал, я не должна обучаться боевой магии.

— Значит, сердце его беспокойно, — Годжо легонько похлопал ее по макушке. — Скажи, хозяин бы запретил тебе бегать, прыгать и веселиться вместе с мальчиками?

Йоко мотнула головой:

— Нет… А он очень мудрый человек.

— То-то же. Иди, бегай и прыгай, играй. Ну? Иди.

Йоко в порыве радости кинулась ему на шею и, стиснув, насколько хватило сил, убежала к друзьям. Сатору повернулся к его встревоженной матери и поднял ладонь — все в порядке. С ее дочерью все было в порядке.

К обеду следующего дня Ширакава принес весть о том, что три больших клана отвергли предложение о переговорах. Они объединились с единственной целью: вытравить заклинателей из леса и избавиться от каждого, включая Гето Сугуру, которого давно уже считают предводителем целого сопротивления. Это было смехотворно — Годжо не мог понять, как разумные люди могут верить в подобную чушь.

— Мы не творим зла, не ввязываемся в войны, — сказал он Ширакаве, пока тот сидел напротив, низко склонив голову. — Он даже не попытался поговорить с нами. Как удивительна человеческая природа… Так уж и быть. Предупреди людей, пусть будут готовы. Я вас в обиду не дам.

Ширакава вдруг поклонился так низко, что лбом ударился о пол. Сатору потянулся к нему и, схватив за плечи, усадил ровно.

— Полно тебе. Иди.

— Мы обязаны вам обоим жизнью, — произнес мужчина, снова поклонившись. — Клянусь, мир о вас не забудет.

Сатору улыбнулся, но ничего не ответил. Он давно позабыл и о славе, и о громком имени — без них было легче, приятнее жить.

После к нему наведался другой посыльный, Асано, с которым и Годжо, и Гето не раз выходили в лес за дичью. Мужчина попросил разрешения на охоту и, получив отказ (Сатору не мог позволить людям разбрестись в такой напряженный час), смиренно поклонился.

— Тогда пусть на кухне приготовят рыбу? К возвращению хозяина.

— Хорошо, — Годжо поставил лампаду на алтарь. — Тебе бы отдохнуть, старик. Достаточно ты набегался в последнее время.

— Куда там, — посмеялся Асано и потер седую щетину. — Гето-сама вернется голодный, да еще и в сопровождении новых заклинателей.

— Ты прав. Но разве свежей еды нет?

— Утром оставшееся отдали детям.

— Тогда я прослежу за готовкой…

— Сиддха, — вежливо сказал охотник, — позволь, мы сами все сделаем.

Годжо благодарно кивнул. Невероятное спокойствие наконец обернулось вокруг него, словно надежное полотно, и он смотрел, как жители их с Сугуру небольшого, но светлого убежища снуют повсюду, занимаясь работой, отдыхая, строя себе будущее. Жизнь, о которой он всегда мечтал.

Ночью он засыпал в предвкушении наконец увидеть Сугуру — тот должен был вернуться к обеду следующего дня. Рассказать ему о случившемся, вместе стоять насмерть за благородную цель, за человеческие жизни — разве это не счастье?

Ему снова снилась железная птица с огромным, несгибаемым размахом крыльев, и жаркое солнце, опаляющее океанский берег. Сатору смеялся и кричал, был всесилен и видел Сугуру — другого, несчастного, но Годжо узнал его.

Ты и в этот раз уйдешь?

Снились подземные коридоры, полные холодного света, и лужи крови, бесконечная череда лиц, из которых Сатору не мог запомнить ни одно. И темное, бесконечное пустое царство одиночества — тоже снилось.

Драгоценности задрожали звоном летнего ливня, загремели весенней бурей. Открылся путь, о котором Сатору просто не мог знать: он ни разу не чувствовал его, даже когда из раза в раз вслушивался, всматривался в свои сны, в свое предчувствие. Этой дороги не было, но теперь она существовала, и Годжо проснулся резко, встревоженный запахом гари. Он вскочил, накинул хаори поверх рубахи и выбежал, как был, в белых хакама, босой.

Пожар быстро перекидывался с одной хижины на другую, сжирая солому и древесину. Люди столпились у главного дома, протискивались в комнаты, кричали и прятались.

— Сиддха! — бросилась к его ногам одна из женщин с ребенком на руках. — Спасите!

Годжо не заметил, как поднял ее и оттеснил к другим уцелевшим. Потушить пожар не стоило ему больших усилий: он всего лишь сложил печать и воздух охладел, потяжелел, влага собралась над крышами и обрушилась дождем. Как бы то ни было, в этом не было никакого смысла. Сатору чувствовал, что в домах уже есть трупы.

Он обернулся, сам себя не помня от удивления. В обгоревшем лице он узнал старшую Ямаэ. Годжо прижал ладонь к груди, к замершему сердцу, и сильно надавил. Кожу словно прожгло раскаленным клинком.

Указав на ее тело, лежащее у одной из хижин, он произнес сквозь усилие:

— Кто это сделал?

— Да разве это не пожар? — выкрикнул кто-то из толпы.

Годжо не ответил. Он молча пошел вперед, к хижине, и жестом велел людям ждать на месте.

Он знал, что это было убийство. На обугленном теле едва ли можно было заметить какие-то раны, но Годжо воспользовался зрением, подаренным первой Драгоценностью, и увидел все. Стрела пробила Ямаэ хребет. Шея перерезана, словно бы первого ранения оказалось недостаточно. Годжо понял: она попыталась закричать, и тогда ее добили стремительно, без колебаний. Порез оказался тонким, но смертельным; жертва не успела издать ни звука. Сатору не мог это принять и отвернулся, его затошнило. Он бы сразу ощутил, как разрушается завеса, но убийство было совершено изнутри. Это означало только одно — предательство.

Где же Сугуру?

Годжо усилием унял беспощадную головную боль. Как он мог не заметить назревающей подставы? Он не то что не учитывал такого расклада — он ни разу подобного не чувствовал.

— Кто это сделал? — повторил он громче, холодно и сипло. — Отбрось свою трусость и выйди ко мне. Ты и так погубил свою душу. Убив тебя, я не заберу ничего.

Люди испуганно отступили, кто-то прижался к стенам, кто-то попытался развернуться — никто не посмотрел Годжо в глаза. Тогда он, ощущая давящую энергию недавно погубленных душ, процедил сквозь стиснутые зубы:

— Или я убью тебя быстро, или ты испытаешь муки перед смертью. Выбирай.

Дождь не касался ни его кожи, ни его одежды. Сатору ждал, зная, что предатель выйдет рано или поздно, но не мог отделаться от панической дрожи. Вся его душа сжалась в мучительной судороге, готовая вот-вот разорваться от обиды, от ужаса и разочарования.

— Господин, что это? Посмотрите!

Сатору запрокинул голову. Мощная завеса, слитая воедино усилиями всех жителей убежища, не только его и Сугуру, начала медленно опускаться, отползать к земле, обнажая рассветное небо.

Годжо отступил на шаг. Почему так рано? Как три клана разузнали, где находится дом? Где охотники, которые должны были исправно наблюдать за окрестностями?

— Все назад! — велел Годжо и встал перед крыльцом. — Будьте спокойны, я здесь.

Он услышал топот копыт и разрозненные голоса, среди которых уловил и знакомые интонации.

«Отец, — подумал Сатору, — тоже здесь. Слишком рано!»

Где-то справа раздался рык проклятия. Годжо взмахнул рукой и одним ударом «Синего» снес ему огромную змееподобную голову. Он чувствовал, что особый ранг, подконтрольный вражеским заклинателям, уже взял дом в кольцо, и прикинул, как быстро сможет расправиться со всеми проклятиями.

Слух уловил характерный скрип, с которым натягивали тетиву. Годжо коснулся опорного столба, и Бесконечность окутала весь храм непробиваемым щитом — горящие стрелы были выпущены напрасно, но врезались в землю. Огонь растопил тонкий слой снега, загорелось стойло. Годжо заметил, что лошадей на месте не было.

— Уходите! — громко произнес он, вглядываясь в лесную тьму. — Мы не хотим иметь с вами никакого дела. Уходите.

Он разглядел знакомый силуэт среди деревьев. Отец действительно был тут, скорее всего, даже руководил атакой. Впрочем, это было напрасно — сейчас Годжо мог уберечь каждого, не прилагая больших усилий.

— Сиддха! Господин!

Нет! Открылся путь, которого не должно было быть.

Нет больше никаких мы, Годжо.

Он замер, почувствовав, как десятки тысяч разнящихся событий вливаются в память. Едва двинув головой, он покосился через плечо и увидел, как лезвие кинжала прижимается к шее матери семьи Ширакава.

— Ты дашь мне пройти, — прорычал ее муж, двигаясь вместе с заложницей, — или мы и остальных перебьем.

Значит, это был сговор. Сатору смотрел, как некоторые из спасенных заклинателей вынимают оружие. Мозг его судорожно соображал; за сколько секунд он мог обезвредить каждого из них, если раскрыть Необъятную Бездну? Но слабое сознание не выдержит такой нагрузки, а в одиночку Сатору не сможет выходить каждого — в конце концов, он не лекарь. Он способен вылечить физические раны, но не душевные.

— Почему? — Он должен был потянуть время, чтобы дать себе фору, и вопрос сам собой сорвался с губ.

В это отчаянное мгновение он действительно не понимал: за что?

— Йоко, подойди, — сказал Ширакава, а когда девочка начала пятиться в сторону Годжо, прикрикнул: — Немедленно подойди ко мне, пожалей мать!

Йоко, всхлипнув, подбежала к отцу и вцепилась в его руку.

— Отпусти ее, отпусти!

— Замолчи, — прошипел мужчина, лицо его исказилось в скорбном выражении. — Я тебя спасаю, глупое дитя! А ты, — он бегло глянул на Годжо, но не осмелился посмотреть в глаза, — дай нам уйти.

Сатору медленно отступил в сторону. Он мог обезоружить все пятнадцать человек за шесть секунд, не применяя технику, но люди стояли слишком тесно друг к другу, а вооруженные заклинатели прятались за их спинами. Без жертв не получится.

Годжо презрительно взглянул исподлобья.

— Мы никогда не держали никого из вас, — сказал он. — Что вам пообещали? Небесную высь или клановое влияние?

Ширакава прошел мимо, промолчав. Жена и дочь, заплаканные, на дрожащих ногах шли следом. Ему навстречу вышли шаманы — кто на конях, кто пеший, а впереди, как и ожидалось, оказался глава клана Годжо.

— Ты этого хотел? — Сатору развел руками. — Будь по-твоему. Забирай своих прихвостней, а остальных отпусти, иначе я буду вынужден воспользоваться Бездной.

— И убить всех? Сделаешь за меня всю грязную работу? — глава насмешливо прищурился. — Ты трус и на такое никогда не решишься.

Кольцо времени замкнулось. Годжо понял, что почти пришел к тому, от чего так отчаянно пытался сбежать, и понимание это разбило ему сердце.

Он поднял руку:

— Не суди о других по себе, отец.

— Твоему драгоценному другу не понравится такой расклад.

— Моего драгоценного друга здесь нет, — прошипел Сатору. — И жалеть ему не придется. В отличие от главы Годжо, я понимаю ценность своей семьи.

Он ожидал, что отец продолжит глумиться; Драгоценности вырисовали ему такую тропу, но тот вдруг указал рукой вверх и сказал совершенно серьезно:

— Пусть видит все собственными глазами.

Сердце Сатору мучительно дернулось и, казалось, обрушилось в темный омут. В расчерченной рассветными красками небе замерло огромное тело проклятия-стрекозы — Синий Император, как любил его называть Гето, на мгновение завис, взмахнув крыльями, и выронил из лап двенадцать бездыханных тел.

Годжо больше не отдавал себе отчета в действиях, ноги и руки двигались сами по себе. Он молниеносно переместился к краю поляны, поймал и Сугуру, и остальных. Положив их на землю, он опустился на колени и прижал Гето к груди, опустошенный, испуганный, как никогда прежде.

— Сугуру, — он подавился собственным судорожным вздохом. — Сугуру!

Белая одежда была испачкана в крови, изорвана, где-то обуглена и черна от сажи. Гето тяжело перекатил голову, поднял дрогнувшую руку и, подцепив пальцами повязку, стащил ее с искаженного ужасом лица.

— Не плачь, — прохрипел Сугуру и надавил ему на затылок, чтобы тот опустил взгляд. — Не плачь, Сатору. Смотри.

Сморгнув влагу с глаз, Годжо, совершенно потерянный, оглушенный Драгоценностями, наконец заметил, что Сугуру прижимал к себе хрупкое тело, запрятав его в полах хаори.

— Это… — только и мог выговорить Сатору, смотря на сопящего мальчишку.

Ребенок был весь в крови и грязи, израненный, и дышал через раз.

Гето схватил Годжо за его дрожащую, холодную руку, и тот вздрогнул.

— Я спас людей Зенин от него, — просипел он, напрягая голос. — Твой брат владеет страшной силой, я удерживал его до этих пор… Все еще держу. Покажи мальчика и прикажи им убираться отсюда.

Не сразу до Сатору дошло, о чем он просил. Испуганно вздрогнув, Годжо попытался воспользоваться обратной проклятой энергией, но Гето грубо дернул его за рукав:

— Наша семья, Сатору.

— Я успею тебя исцелить, я успею…

— Пожалуйста! Ты только исказишь поток моей проклятой энергии, и он снова вырвется на свободу. Мне нужно еще немного времени. Сделай, как я прошу.

Годжо задрожал.

— Я тоже могу сдержать его…

— Нет, ты не заклинатель. Иди скорее.

— Но…

— Иди!

Как заколдованный, Годжо забрал ребенка и вскочил на ноги. Не оборачиваясь, он шел к шаманам, опоясавшим дом, и не оглядывался даже на десятки проклятий, призванных заклинателями-сговорщиками. В голове нещадно гудело.

Сатору остановился. Он наблюдал, как неверяще расширяются глаза отца, как меняется его суровое, испещренное морщинами лицо, и не испытывал ничего, кроме ненависти. Одно только слово сорвалось с кривящихся презрением губ главы: «Зенин».

Вылезли первые солнечные лучи и обожгли глаза Годжо, и без того полные слез.

— Твой сын здесь, перед тобой, — произнес Сатору, держа бессознательного ребенка на руках. — Ширакава останутся здесь, и остальные заклинатели тоже. Уходи, или твой сын умрет.

Шаманы зашептались. Он слышал, как кто-то обругивал главу Годжо за нерешительность, а кто-то сокрушался о заложнике — втором наследнике великого клана.

Правильный ли Сатору сделал выбор? Он шагнул ближе к беспросветной темноте, клубящейся над пустующей тропой. Обратная проклятая энергия — сложнейшая материя, и она требует терпения. За то время, что он ждет, пока шаманы уйдут, можно хотя бы частично исцелить Сугуру.

Он должен бросить брата, всех этих людей и вернуться к Сугуру. Он должен бросить все и вернуться к нему.

Не уходи. Не уходи.

Он смотрел Сугуру в спину и не мог пошевелиться. Какая беспомощность!

Глава Годжо взмахнул рукой, отдавая приказ. Шаманы развернулись и постепенно начали исчезать в тенях густого леса. Драгоценности на секунду оглушили абсолютной тишиной, и Годжо сразу все понял.

Неспешно он опустил младшего брата на землю и проверил его состояние. Угрожающая проклятая энергия стремительно пропадала, растворяясь легким ореолом, и Годжо, удостоверившись, что дитя без сознания, подозвал одну из женщин. Та быстро подбежала и подняла ребенка.

— Позаботьтесь о нем.

— Да, Сиддха… Но что ты собираешься делать?

Годжо щелкнул пальцами, и удар «Красного» пришелся по голове одного из заговорщиков. Брызнула кровь, обезглавленное тело рухнуло мясной грудой. Все закричали, сбились в кучки, хватаясь друг за друга, и отпрянули от Сатору, как от взбешенного зверя.

Йоко в ужасе завизжала, пытаясь вырваться из хватки родителей, и Сатору слышал ее голос, но не желал прислушиваться. Он не дрался с заклинателями — просто уничтожал их, двигаясь быстро, легко, не задумываясь о сути своего поступка, о мотиве их предательства. Он не думал ни о чем, душа его задыхалась в бесконечном болезненном вопле. Он не смел посмотреть туда, где лежал Сугуру.

Сугуру бы не хотел, чтобы вся сила Драгоценностей вырвалась на свободу. Не время. Они берегли это для сражения с тремя кланами на нейтральной территории. Было ли это наивно? Годжо ожидал удара в спину, чего греха таить, но не такого. Не от семьи. Эти люди не раз выручали их с Гето из передряг, провожали незаметными по тропам больших деревень, подсказывали, как жить простой, понятной жизнью. Эти люди…

Спасать Сугуру было слишком поздно — разум понимал, сердце отказывалось принять. Вместо разговоров и спасения всех этих душ Годжо мог бы остаться рядом с ним. Они договорились оставаться вместе, что бы ни случилось.

Сатору схватил Ширакаву за короткие волосы, поднимая над землей, и тот в страхе застыл, не смея шевельнуться.

— Почему? — повторил Годжо так тихо, что его голос потонул в предсмертных воплях других шаманов.

Мужчина не смотрел ему в глаза, и тогда Сатору, чуть не содрав его скальп, грубо встряхнул его и заставил на себя посмотреть.

— Я всего лишь хотел… — содрогнувшись от ужаса, Ширакава вцепился в его недвижимые запястья. — Хотел счастья дочери… Что она могла обрести здесь? Семья, достаток, муж… Вы учили ее драться!

Сатору оторопело моргнул. Вот оно что. Но разве это не глупо? Это была самая большая глупость из всех, что он когда-либо слышал!

Он больше ничего не сказал и молча раздавил голову Ширакавы голыми руками, а после обратил все свое отчаяние на остальных шаманов.

Покончив со всеми пятнадцатью заклинателями и не обратив никакого внимания на двоих безвинных, убитых руками предателей из животного страха, он резко остановился. Руки, вымокшие в крови, он вытер о широкие белые брючины. Призванные проклятия вышли из-под контроля, но Годжо расправился и с ними.

Это — цена за спасение слабых.

Не помня себя от гнева и боли, Годжо дернул кого-то за шею и почти уже сжал пальцы, как вдруг тонкий голос врезался ему в память неясным узнаванием. Годжо не моргал, лишь неотрывно смотрел в глаза Йоко, пока та цеплялась за его руку своими тонкими пальцами.

— Умоляю, хватит! — рыдала в его ногах мать, дрожа от страха. — Сиддха, смилуйся! Моя дочь ни в чем не виновата…

— Виновата ли она, я решу сам, — с обманчивым спокойствием произнес Годжо.

Йоко плакала и хрипела, била его по руке; она так жаждала жить. А разве Сугуру не хотел жить? Или те двое заклинателей, захваченные в заложники? Или, может, они тоже были в сговоре и напали бы со спины, как это сделал Ширакава.

Кто-то в этой толпе совершенно точно обо всем знал, думалось Сатору. Если не знал, то догадывался. И почему только он зарекся вглядываться в души людей? Глупец! Он хотел доказать им свою бескорыстную привязанность. Они знали, но приняли решение не выдавать предателей. Разумное ли это умозаключение или Сатору начал стремительно терять здравый рассудок?

Годжо медленно опустил девочку, и та рухнула в руки матери, хватая ртом воздух.

Никому больше нельзя верить.

— Как прекрасна юность, — сказал Сатору и прошел мимо, похлопав девочку по голове. — Ты еще не успела согрешить.

Он стряхнул ее крохотные ладони, вцепившиеся в подол запятнанных кровью штанов, и направился к Сугуру. Захлебывающаяся рыданиями толпа, собравшаяся вокруг тела, сразу расступилась, едва заметив Годжо — как презренный адский дух, он ступал бесшумно и был залит кровью и грязью с ног до головы.

Заклинатели разбежались, не решаясь и слова ему сказать.

Сатору опустился на колени и склонился над еще наверняка теплым телом. Он даже этого больше не мог сказать: Годжо не чувствовал ни тепла, ни холода. Неподалеку дергался в конвульсиях Синий Император — большая рана зияла у него на огромной стрекозиной голове.

Годжо улыбнулся, рассматривая испачканное в саже и крови лицо Сугуру, и прошептал:

— Река вышла из берегов. Как я мог…

Он подался вперед и оставил поцелуй на мягких губах.

— Я сделал неправильный выбор, Сугуру.

Раньше Гето бы отругал его за такие слова, но теперь его не было рядом, и Сатору мог говорить, что душе угодно. Он продолжил, не видя ничего из-за слез, заслонивших глаза:

— Они недалеко ушли, прошло всего ничего… Я никого не пощажу. Простишь мне это?

Годжо коснулся земли, прошептал заклинание, и непробиваемая корка льда и стекла, выплавленного из песка, поднялась над телом Гето надежным колпаком.

— Будь ты проклят, раз покинул меня так рано, — голос у Сатору сорвался на тон ниже, и он беспомощно навалился на созданный купол. Он больше не понимал, о чем говорил. — Будь ты проклят. В следующей жизни, Сугуру, если она случится, не будь таким милосердным.

Все чувства его то притуплялись, то стремительно обострялись. Он вдруг услышал, как одна из приведенных заклинательниц сказала, содрогаясь от рыданий:

— Нас вынудили. Мы бы не звали на помощь, но три великих клана… Сами посудите, что мы могли противопоставить им? Нас бы лишили и сана, и уважения. Уж лучше стать приманкой, чем… Гето-сама был добрым человеком, ох, мне так…

Сатору соединил подушечки указательного и большого и пальцев и двинул запястьем. «Синий» насквозь пробил девушке грудь.

«Если такова судьба, то ее стоит принять», — думал Годжо, совсем ничего не соображая от нечеловеческой боли, выместившей его рассудок. Он был собой, пока убивал новых заклинателей, и одновременно больше собой не был. Ненависть ли двигала им или отчаяние, которое он так и не смог побороть, желание ли мести — ничто не имело значения.

Я всего лишь хотел жить, и Сугуру тоже.

Мои друзья и ученики — тоже.

Я убью всех.

Убью всех. Убью.

Он отпустил Сугуру одного в такое тяжелое время и выбрал этих людей. Кем они приходятся ему, Годжо, — неужели семьей? Любящие члены семьи так не поступают. Его отец мог бы так поступить, возможно, даже бесчувственная мать, разучившаяся любить, и все, кого он когда-то давно слушался, словно безвольный домашний зверек; все они могли поступить так, но не те, кого он любил.

Он думал, они любили его в ответ. Какое презренное заблуждение!

Кто-то молил его остановиться, другие кричали, объятые животным ужасом, но Сатору не останавливался. В кровопролитии он нашел мимолетный покой, и, может, это и было истиной. Как мог он отправиться в новый мир, не отомстив?

Годжо замедлил шаг, когда на глаза внезапно опустилась темнота. Тяжело дыша, он безвольно опустил окровавленные руки, хаори сползло с плеча, прилипло к промокшему рукаву рубахи. Все это рано или поздно закончится; он истово желал, чтобы все прекратилось, жаждал абсолютной пустоты и Сугуру — он всего лишь хотел его обратно, хотел так безумно, что чудовищная боль перестала быть болью.

Мы еще встретимся, Сатору?

Холод пробежался вдоль позвоночника колючими лезвиями. Годжо рухнул на колени, кто-то подбежал к нему и громко позвал, но он ничего не видел, ничего не слышал. Сердце его стучало так громко, что он почти глох из-за гремящего в голове пульса.

Мы встретимся?

— Сугуру, — выпалил он, поднял ладони к лицу и поддался страху.

Кожа соприкоснулась с холодной, почти ледяной субстанцией, плотной, как грязевая масса, но одновременно дымчатой и текучей, словно вода. Проклятие выплыло из-за спины Годжо и опустилось перед ним. Это был четкий черный силуэт, огромный, под три метра высотой, он будто бы тоже опустился на колени и пророкотал жалобным, но пугающе низким и рокочущим голосом:

Мы встретимся? Сатору, Сатору, Сатору!

Годжо заглушил рвущий душу вопль, зажав лицо ладонями. Проклятие обернуло его глаза дымкой, словно черной повязкой, и защитило чувствительные глаза от жара бушующего огня и жгучей гари, но в это мгновение Сатору предпочел бы ослепнуть, потерять все чувства, чтобы избавиться от этого страдания.

— Сиддха, это хозяин? — раздался детский голос слева. — Господин, давайте уйдем отсюда, пожалуйста!

Тень резко нависла над Йоко, ни лица, ни очертаний — только по силуэту можно было разгадать, кем она прежде была. Годжо отшатнулся подальше от девочки, вскочил на ноги и попятился назад. Проклятие потянулось за ним, оставив ребенка в покое.

— Не подходи, оно опасно.

— Но…

— Иди к матери!

Она была вынуждена послушать и, бросив последний опасливый взгляд на Годжо, отбежала подальше.

Не замечая перед собой ничего, кроме гигантской тени, Годжо взмолился:

— Молю, убей меня!

Он захрипел и схватился за голову.

Что я наделал?

Проклятие извернулось клубящимся дымом, немного уменьшилось и стало ростом чуть выше Годжо. Оно прильнуло к нему, словно бы заглянуло в лицо, хотя само лица не имело, будучи черной тенью, и со скрипом зарыдало:

Сатору? Мы еще встретимся?

Такова судьба, думалось Годжо, пока плотная черная пелена кружилась вокруг его головы, как прежде прилегала белая лента. Значит, это знак. А может, он сошел с ума. Или все это — один затянувшийся кошмар, и они с Сугуру на самом деле в брюхе у гигантской стальной птицы, летят навстречу океану и теплому закату.

Поглощенный горем, Годжо не сразу заметил быстрое движение по правую от себя сторону. Блеснули на свету черные волосы, поднялась детская ладонь, вобравшая огромное количество проклятой энергии. Годжо ощутил удушающее смирение.

Ты трус!

Удар, второй — Сатору отскочил в сторону, подальше от поселенцев, и пустым взглядом уставился в лицо младшего брата. Проклятие-тень метнулось следом и взревело, разрастаясь до тех пор, пока не затмило солнце. Оно стало таким огромным, что заменило в глазах Годжо само небо, и он смотрел в беззвездную темноту, желая утонуть в ней и навсегда лишиться всякого чувства. Он подумал, что мог бы провести вечность в этом мучении — заслуженно.

Четырехлетний ребенок выглядел как грязный волчий детеныш: взлохмаченный, испачканный в крови и грязи, он скалился и копил проклятую энергию в руках. Его лишенные разума глаза, налитые кровью, казались такими огромными, что Сатору подумал — глазные яблоки вот-вот вывалятся из орбит.

Он наклонил потяжелевшую голову. Ему нужно было убить брата? В таком случае, мальчишка никому больше не навредит: Годжо заметил труп женщины, ранее взявшейся позаботиться о дитя. Он был так оглушен душевной болью, что не ощутил жалости к несчастной.

Проклятие обтекаемо коснулось плеч, и Годжо вздрогнул. Сугуру погиб, сдерживая бешеную сущность во втором наследнике клана, — как силен Гето был на самом деле? Что дало ему столько сил?

Сатору знал, что Сугуру мог бы просто убить это дитя до того, как началось обращение. Так было бы проще.

Сердце зашлось в быстром темпе, встревоженно замерло, мучимое искалеченной любовью. Годжо поднял руку к своему плечу, и мурашки побежали по его телу, когда он почувствовал неживую плоть проклятия.

Они вступили в недолгий бой безмолвно, читая движения друг друга, но, лишенный возможности коснуться Сугуру, Годжо едва не потерял контроль над своей силой.

Сугуру был мертв. Это не было видением и не было кошмаром. Он столько раз видел его гибель в своих снах, что почти поверил, будто сможет ее предотвратить. Как можно было пропустить гром Драгоценностей в реальность, туда, где Сугуру должен был оставаться живым? Напрашивался лишь один вывод: какая-то переменная изменила все дороги, исказила их и спрятала от взора Годжо. Что это было?

Вместе угомонить дитя оказалось легко. Как только Тень захватила тело мальчика, тот ослаб и, захрипев, болезненно захрипел. Годжо щелкнул его по голове двумя пальцами и подхватил на руки обмякшее тело.

Брат хмурился, погрузившись в сон. Может, это он — та самая переменная? Сатору мог бы убить его не глядя. Он жаждал мести, хотел разрушить весь мир, покончить со всем, что когда-то любил, и с собой — тоже.

Нет. Доверие было переменной, которую Годжо не в силах был предчувствовать. Он сам ввел свою привязанность в изменчивый, бешеный поток времени и пространства.

Он отвел взгляд от хмурого лица брата, а съежившееся проклятие тягуче проскрипело, громко зашипело, как змея, и принялось бормотать одно и то же, совсем как обычное проклятие — будто оно никак не было связано с Сугуру, будто оно не было осколком его страдающей души.

— Асано, — громко позвал Годжо, чувствуя, как черная тень впитывает его слезы, трепетно касаясь лица.

Мужчина немедленно подбежал и пугливо отозвался:

— Господин?

— Ты знаком с семейством Фушигуро. Они не-маги.

Охотник озадаченно кивнул, и Сатору передал брата ему в руки. Затем он вытянул ладонь, жестом подзывая проклятие, и то уменьшилось еще сильнее, стало ростом с полтора метра. Оно тут же спряталось за Годжо и выглянуло из-за его руки, будто озорной ребенок, чем, впрочем, только больше напугало обступивших их заклинателей.

— Это дитя, — сказал Сатору, — мой брат. Отдай его на попечение клану Фушигуро, о происхождении расскажи сразу. Рано или поздно Годжо заберут его обратно. Ширакава пойдут с тобой. Уходите отсюда.

Люди слезливо запричитали, но Годжо пресек все вопросы и уговоры:

— Я не уберег вас, но прошу дать еще шанс, и шаманы вас больше не тронут. Поверьте нам в последний раз.

Он вернулся к прозрачному куполу, растопил его, поднял охладевшее тело Гето на руки и зашагал прочь. Проклятие клубилось вокруг него, с трудом сохраняя человекообразную форму, и все повторяло его имя, а иногда задавало все тот же вопрос, на который Годжо больше не знал ответа.

Люди единым порывом двинулись за ними, но остановились у лесной границы. Кто-то отчаянно крикнул:

— Не оставляйте нас! Куда же вы?

Сатору подозвал проклятие ближе, чтобы оно скрыло обоих темным занавесом. Лишь напоследок он обернулся и ответил, прощаясь:

— Домой.

Он совсем немного солгал — первым делом Годжо направился к реке Сару. Он не мог держать при себе тело Гето, скорее Сатору отрубил бы собственную голову, чем выразил такое неуважение.

Как он и думал, река выглядела как обычно: пусть и прошли обильные дожди, берега не затопило, и ничто не говорило о буре, ранее явившейся Годжо.

Остановившись по колено в воде, он покачнулся от одолевшей его слабости. Как он посмел упустить самое важное?

В горле встал ком, закружилась голова. Сатору подумал о том, что многое изменится, несмотря на какие-либо старания: что бы он ни делал, результат обернется непредсказуемой катастрофой. В новом мире, поскольку души обоих теперь неупокоены, случится много плохого.

Годжо опустил тело в ледяную воду, совсем не чувствуя холода, и долго не решался отпустить. Он смотрел на лицо, кажущееся умиротворенным, и медленно гнил внутри от гнева, страха и боли. Грех или нет, а он все же кристально ясно понял в это мгновение, что пойдет на самый пагубный шаг.

Проклятие позвало его грубым, рыдающим голосом, нависло над Годжо плотной, черной тенью, пока тот держал возлюбленного в ожидании чего-то несбыточного. Сатору проглотил слезы. Черное марево перед глазами злило и пугало его до дрожи глубоко в груди.

— Пошел прочь, — гаркнул он, встряхнув головой, — я хочу его видеть.

Но проклятие не исчезло, наоборот, плотнее обернуло тонкий дым вокруг глаз. Годжо, всхлипнув, дрожащим голосом стал умолять:

— Прошу, дай мне увидеть его в последний раз…

Проклятие задребезжало, пошло кривым туманом и уплыло в сторону, но все-таки громко пророкотало:

Мы встретимся?

Сатору силой воли не обратил внимания. Он склонился над Гето, в последний раз поцеловал, в последний раз улыбнулся ему. Как мучительно было отсутствие его тепла!

Сатору не посмел больше коснуться его лица и наконец отпустил тело.

Сару забрала его мгновенно, жадная, бурлящая, будто кипяток. Годжо едва не шагнул следом, и только проклятие удержало его на месте: оно осталось рядом, навалилось на плечи. Оно глухо, грубо проскрипело Годжо на ухо надрывным плачем:

Мы еще встретимся, Сатору?

Не осознавая всей глубины своего горя, Сатору, не выходя на берег, закричал. Его душераздирающий вопль вспугнул птиц и снующих поблизости зверей.

Он вцепился в свои окровавленные волосы, пошатнулся, взмахнул рукой, разрубив дно реки, сметая проклятой энергией многовековые стволы деревьев, и заорал:

— Оставь меня! Оставь!

«Красный» зажег огнем плывущие мимо щепки и обрубки, сжег и тело Сугуру. Годжо отвернулся, не в силах смотреть.

Бездумное проклятие не послушалось его, внемля только его настоящим чувствам, с которыми было навсегда связано. Оно обернуло густую темноту вокруг головы Годжо, снова накрыв воспаленные глаза. Сатору кое-как выбрался на берег и рухнул на землю. Он плакал беззвучно, а сердце его ненавидело громким стуком. Руки, казалось, теперь принадлежали кому-то другому, как и все тело. Ни один звук не мог пролететь мимо чутких ушей, ни один далекий плач, ни одно дуновение холодного ветра.

Он возненавидел и сам стал ненавистью.

Сатору позабыл себя от нечеловеческой боли, но он знал, что должен был сделать. Впервые за много лет рядом не было никого, кто мог бы утешить его взбесившуюся от горя душу.

***

Уничтожить клан Камо оказалось плевым делом. На секунду Годжо, покидая разрушенное поместье, задумался: и почему он не сделал этого раньше?

Слабые подчиняются сильным, таков порядок. Нужно было принять это раньше. Еще раньше, чем они с Сугуру сбежали, раньше, чем мастер Кита впервые решил поднять руку на Гето. Во власти Годжо была сила, способная подчинить всех и сломать все, а он так глупо ею не воспользовался.

У писаря клана он узнал, что Зенин всего лишь воспользовались походом Трех домов на беглых заклинателей, чтобы убить наследника головной семьи Годжо, но просчитались. Они надеялись, что сильнейшие из мира шаманов ослабят силы Трех домов, но просчитались. Если бы не Сугуру, от шиноби дома Зенин не осталось бы и пепла.

Как добр он был — до самого конца. Теперь Сатору был уверен, что это его и погубило.

Всюду была грязь, в поступках и в помыслах. Стоили ли люди всех усилий, что они с Гето приложили ради их спасения? Не было света, как не было и тьмы, но была только середина, серая, невзрачная и жестокая, и Сатору принадлежал ей всегда, даже когда искренне верил, что ему удалось сбежать.

В бесконечных убийствах прошло более двух недель. Он оставлял в живых только не-магов, детей и животных, но предпочитал не называть это жалостью, тем более — милосердием. Годжо сказал сам себе, что не желал тратить время на толпу слабых существ, когда его ожидала месть.

Он решил придерживаться плана и разделить Драгоценности, но он больше не был уверен, что затея даст ожидаемый результат. Вся жизнь превратилась в кровавое пятно, в полуразложившийся труп надежды, которой Сатору прежде дышал, жил и чувствовал. Сугуру ушел и забрал с собой все — и мысли, и воспоминания, даже душу, даже сердце.

Они должны были уйти вместе, чтобы вместе вернуться, но теперь Сатору не знал, куда должен идти, и двигался интуитивно, как кукла, увлекаемая на дно жестокостью.

— Где Годжо? — спросил он, схватив одну из служанок матери за шкирку.

Это была младшая Хасаба. Он заметил огромный синяк на ее глазу и едва зажившие раны на руках: видно, наказали за провинность. Ему не было интересно, и он не заглядывал глубже внешнего. Старшая Хасаба ползала у него в ногах, в ужасе таращась на разбросанные по двору тела. Сатору грубо встряхнул девушку, и мать заверещала:

— Годжо-сама хотел казнить мою дочь за то, что она убила ее мучителей… Это ты научил ее теням, она бы умерла, если бы не ты! Выслушай, Сиддха! Он в северной части дома! Мы пойдем за тобой куда угодно, если захочешь, мы будем тебе служить…

— Молчи, мама, — захрипела дочка, в ней не было страха. Она обратилась к Годжо: — Убей меня. Это будет свобода — после того, что я пережила.

Ее мертвый голос против воли самого Сатору показал ему, как изуродована ее душа. Теперь ему стало понятно, что над нею надругались. Он содрогнулся в отвращении и опустил девушку на землю, не став добивать. Она показалась ему слишком юной — почти ребенком.

— Милостивый Сиддха… Любовь есть твое присутствие, — рыдала мать, прижав дочь к груди, и смотрела ему вслед. — Спасибо, спасибо!

Годжо не понимал, за что она благодарила его. Он был виновен в том, что они обе оказались здесь. Надо было убить всех воинов клана вместе с Китой тогда, когда заклинателей вели в рабство через улицы деревни.

Проклятие добивало самураев само, без приказа, и Годжо лишь приглядывал, чтобы Гето не убивал детей. Те, кто еще не успел совершить злодеяний, его не интересовали.

Отца он застал в молебном зале — тот сидел перед алтарем, покорно склонив голову перед изображениями боддхисатв-покровителей клана. Обернувшись, мужчина раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но Сатору слушать не стал. Щелчком пальцев он разделался с главой, не позволив ему произнести ни слова, и отрубленные ударом руки бросил голодным сторожевым псам, снующим у порога.

— Годжо-сама.

Сатору поднял ладонь, на полпути останавливая Тень, устрашающе клацнувшую черными клыками. Наставник Кита даже не вздрогнул и кланяться не стал, но взгляд его задержался на клубящемся черном дыме — на проклятии, в котором он без труда узнал Гето.

— Я и тебя убью, — спокойно сказал Сатору.

Мужчина безвольно опустил руки и горько усмехнулся, наблюдая, как проклятие принимает человеческие очертания и становится за плечом Годжо.

— Знаю, молодой господин, — Кита тяжело вздохнул. — Все-таки, я заблуждался…

Сатору вытянул руку вперед и наставил указательный и средний пальцы на живот бывшего учителя.

— Дело совсем не в заклинателях, Годжо-сама, — сказал Кита, двинувшись в сторону. Он закрыл собой обомлевшую жену главы клана. — А в моей ненависти к ним. Она не окупилась… И вот пришел мой палач.

Сатору не слушал. Проклятие басовито взревело у него над ухом, оборачиваясь дымом вокруг тела, и пугающим силуэтом нависло сверху.

— Не надо было мне тебя отговаривать… Надо было пойти по тому же пути, — задумчиво сказал Кита. — Пусть выживут ваши души, молодой господин, — он вдруг на мгновение замолчал и обернулся. Губы его дрогнули в улыбке. — Ты прости меня, Саруко.

Сатору брезгливо скривился и дернул рукой. Беспощадный удар проклятой энергии снес бывшему наставнику половину туловища.

Наставник умирал медленно и мучительно, но все пытался что-то сказать: голос его тонул в хлюпающей посреди горла крови. Годжо ничего не желал слышать, но его ушей все же коснулось невнятное, отчаянное «Саруко», с трудом произнесенное по слогам. Когда-то Годжо искренне нравилось имя матери — оно было действительно красивым. Вечное движение речного песка, стихии, которую никак не сломить. Жаль, имя не могло претвориться в жизнь и стать частью человеческой судьбы.

Мать взревела так громко, что заложило уши.

И все-таки, Годжо ненавидел их. Он ненавидел этот дом и ненавидел всех, кто здесь обитал.

— Я знала! — закричала она, подползая к телу Киты. — Я видела! За что, за что?! Где мой сын?!

Он знал, что мать кричит о втором ребенке. Она прижимала мертвого любовника к груди, плакала и кричала, и Сатору мог представить, как много боли было в ее сердце, но он даже не пробовал сравнить ее скорбь с собственной. Годжо едва не рассмеялся матери в лицо. Теперь он решил, что она заслуживает наказания худшего, чем просто смерть, хотя он мог бы продлить ее страдания и только после убить. Темные мысли ввинчивались в его мозг, ворочались в разуме, как трупные черви, но Сатору наслаждался этими мгновениями сумасшествия. Неспешно шагая к сидящей на полу матери, он все размышлял: любила ли она его, Сатору, хоть немного, хоть чуть-чуть — испытывала ли материнскую нежность хотя бы в начале, когда он только родился?

— Мой братец? — Годжо кивнул и опустил руку, отзывая «Красный». — Убит. Я скормил его этому проклятию.

Он наслаждался гримасой боли, спазмом, охватившим все тело женщины. Сатору мог вдохнуть ее страх и услышать, как бешено трепыхается ее сердце. О, как сильно он ее ненавидел!

Годжо подошел, и мать осела на пол, дрожа. Возвышаясь над ней, Сатору холодно сказал:

— Это проклятие спасло твоего сына. Обоих сыновей, если судить по справедливости… Знаешь ли, кем оно прежде было?

Женщина зажала рот ладонью и, зажмурившись, замотала головой. Она склонилась к бледному лицу Киты, крупно вздрагивая, и губы ее тяжело зашевелились:

— Харуто? Взгляни на меня, любимый. Умоляю!

Мужчину она так и не выпустила из объятий, держала его крепко, будто он, бесполезный и мертвый, мог ее спасти. Сатору наклонил голову, всматриваясь в перекошенное страхом лицо матери.

— Посмотри, Сугуру, — шепнул он проклятию, и то стало плотнее, обрело явственный и плотный человеческий силуэт. — Не обманываюсь ли я?

Женщина дернулась назад, пряча лицо Киты у своей груди, стоило только Годжо шагнуть ближе. Она не могла вымолвить ни слова, вся дрожала, но держала мужчину, которого, судя по всему, в самом деле любила.

Сатору наклонился и вытер слезы с ее щек; она не посмела отстраниться. Смотреть на ее страдания не было никакого терпения, но увиденное показалось Сатору занимательным.

— Он мой друг. Единственный, что у меня был, — тихо, спокойным тоном произнес Годжо. Он снисходительно улыбнулся. — Мы с тобою так похожи, мама.

Он позволил Гето разорвать труп Киты в клочья. Тень убивала быстро, и избавиться от нее было нельзя: срастаясь с человеком, она проникала в его ткани и раздирала изнутри. Кровь брызнула на лицо женщины, забилась в глаза, залила всю ее нарядную одежду. Она смотрела вслед своему первенцу, и единственным, что осталось от ее любви, был осколок черепа, оставшийся в ее израненных руках. Мать больше не рыдала и не кричала — она потеряла голос, потеряла душу, все потеряла, и Сатору знал, что она никогда не сможет оправиться. Он знал, что сделал ей куда больнее, чем отцу и наставнику Ките.

Сатору прекратил разрушения только после того, как в поместье никого не осталось. Матери и дочери Хасаба он назвал деревню, в которой они могли бы присоединиться к остальным выжившим заклинателям.

В семействе Годжо было много влиятельных людей, но он и не собирался зачищать весь род до последнего человека. Все вдруг показалось ему удивительно бессмысленным, даже участь родной матери, оставшейся в одиночестве посреди поместья, потопленного в крови.

Сатору снова померещился голос брата, и он обернулся, подняв руки для битвы, но поместье и в самом деле опустело. Годжо опустил взгляд на свои окровавленные руки. Все было напрасно.

Драгоценности, плохо подчиняясь, изобразили в разуме Годжо погруженную в горе мать: ее безмолвный вопль, ее изуродованное гримасой боли лицо. Будет ли второй наследник горевать так же сильно, если вернется в клан и увидит, что натворил его старший брат?

Вспышка преступного, жестокого удовлетворения рассеялась и осела на душе удушливой гарью. Годжо потер лицо ладонью и усмехнулся своей растерянности.

Он, не чувствуя под собой земли, прошел по двору и сел под сакурой. Когда-то он любил гулять здесь вместе с Сугуру, здесь же они впервые встретились. Сатору прислушался к мертвой тишине, игнорируя бешеный стук сердца матери, слышимый даже отсюда.

Проклятие обернулось вокруг него в жалком подобии объятия. Они оба были не в себе от горя, Сатору понимал это отчетливо, но бороться с этим не собирался. Зачем же теперь продолжать жить?

— Вот и все, — прошептал он, проводя пальцами сквозь слипшиеся от крови волосы. — Во что теперь превратится наше будущее? Случится ли оно?

Проклятие сделало вид, будто опустило голову ему на плечо, и Годжо отчаянно рассмеялся.

— Мы не вернемся вместе. Все было напрасно.

Сатору, Сатору! Мы встретимся, Сатору?

— Не знаю, — Годжо с нажимом провел по лицу ладонью. — Я ничего больше не хочу знать!

Проклятие расширилось, стало высоким, огромным и обернулось вокруг него, как надежное убежище. Непроглядный черный туман объятием скрыл Годжо от внешнего мира. Только теперь он смог разрыдаться и выпустить из себя хотя бы каплю бесконечной боли.

Они вернулись в лес и застали на месте дома пепелище. Тем лучше, подумалось Годжо, сюда больше никто никогда не вернется, и темное наследие прошлого останется в забытье. Он не знал, сколько времени прошло после бесконечной бойни и свершенной мести, но, как бы то ни было, время потеряло свое значение, и теперь Сатору об этом ничуть не волновался. Едва ли его трогало хоть что-то, он стал черств, равнодушен ко всему, кроме проклятия, оберегающего его, словно зеницу ока.

Однако, несмотря на тщетность всего случившегося, о возвращении Сатору не позабыл. Он зацепился за мысль о возможном будущем, как за спасительную тростинку, и только она не давала ему окончательно потерять рассудок. Либо, что пугало его и сводило с ума, мысль о возвращении и была его истинным сумасшествием.

Когда-то он пообещал Сугуру лучший мир. Давно ли это было? Возможно, этого еще не случилось… Как бы то ни было, Сатору больше не надеялся на свою память. Драгоценности с каждым днем все больше путали его.

Среди руин дома он отыскал уцелевшую шкатулку и положил в нее заколдованные мокканы, не надеясь, что обращение окажется в нужных руках. Все превратилось в банальную условность.

В одиночестве сгоревшего храма, который когда-то считал своим настоящим домом, он опустился на колени и поднял руки к голове. Никакой страх не мог больше затронуть его сердце.

Сначала Годжо отрубил свое ухо, затем беспощадно выдавил глаза; для ритуала требовался лишь один глаз, но Сатору более не нуждался в зрении. Он не чувствовал душевной боли, истязая свое тело, и даже физическое недомогание не проняло его, а его судорожный, громкий вздох услышали только лесные обитатели и неразумное проклятие — сосредоточение последних чувств, испытанных Сугуру перед смертью.

К счастью, проклятие Гето было особенным, и Сатору велел ему разбросать проклятые амулеты по разным сторонам света, спрятать так, чтобы он сам не ведал, где их искать. Тень существует всюду, где ее не может победить свет, а света в мире оказалось так мало, что Годжо выбрал никогда больше его не видеть.

— Побудь со мной еще немного, — просил он, подтягивая колени к груди. — И я отпущу тебя, клянусь.

Проклятие топило его в себе, окутывая черным туманом. Годжо обретал хрупкое подобие успокоения только в этом мраке.

***

Обладая собственным проклятием, он стал сильнейшим единолично, хотя совсем этого не добивался. Молва о нем прошла с севера государства до самых южных земель, и об убийствах, им совершенных, не знали разве что жители самых отдаленных деревень. Туда Годжо и направился, вечный скиталец, сопровождаемый ночью, обретшей облик.

Его встретили как скорбящее божество и дали ему еще одно имя, возвышенное, чистое, и Годжо молча открестился от него и ни разу не отозвался. Люди казались ему слепцами; он больше не был тем, кто являл собой любовь.

— Сиддха, спаситель, — Ширакава опустилась перед ним на колени. — Мы молились о твоем возвращении.

Годжо велел ей не унижаться и провести его в свободную хижину. Он шел через толпу зевак и тех, кто по-настоящему трепетал перед ним, и думал лишь о том, что все эти люди воспринимают его как мученика, не иначе. Он видел покорность в их глазах и огорчался их мышлением. Вскоре они позабудут его облик, но превратят память о нем в сосредоточение благоговейного ужаса и больного обожания — он знал.

Десять заклинателей, в числе которых оказалась Ширакава, крепко обосновались в крохотной деревне за время кровавого скитания Годжо. Несмотря на то, что эти шаманы основали свое сомнительное учение, некое подобие облегчения коснулось его истощенной души — эти люди жили мирно, не-маги помогли им обжиться в небольшом поселении, но главное — шаманы трех больших кланов больше не преследовали их. Жестокость разрешила этот конфликт, но запятнала репутацию как многих заклинателей, так и трех великих домов, оказавшихся беспомощными перед Сиддхой. Сатору не сомневался, что после такого маги уйдут в тень и когда-нибудь вовсе превратятся в суеверие.

— Где Асано? — спросил Годжо, скинув с себя запыленный с дороги хаори.

Ширакава лично подала ему чай.

— С детьми. После того, как его сын с остальными ушел мстить за убийство хозяина, старик стал совсем безутешен… Только дети его и спасают.

Сатору замер, поднеся пиалу ко рту.

— Повтори.

Женщина раболепно склонила перед ним голову. Проклятие, сидящее рядом с Годжо, довольно пророкотало.

— Десять человек ушли по твоим следам, о Сиддха, желая мести, — сказала Ширакава. — Однако ты не оставил камня на камне от главных семей Трех Великих кланов, и тогда наши люди отправились в свои деревни и нашли тех шаманов, которые когда-то выгнали их из собственных домов.

Она подняла голову и — Сатору заметил, какое нечеловеческое усилие она приложила, — посмотрела ему в глаза с такой яростью и восхищением, что даже Годжо стало не по себе.

В какое чудище он со временем превратится! Шестиглазый так и останется орудием.

Годжо тихо вздохнул. Вопреки логике, мысль об этом принесла ему подобие позабытого смирения.

— Я не знаю, живы ли все еще наши люди, но вы с хозяином дали нам силу, о которой мы и мечтать не могли. Вы навеки сильнейшие…

— Верните этих сумасшедших домой, — перебил спокойным тоном Годжо и повел ладонью. — А теперь оставь меня.

Женщина тут же поднялась, поклонилась и ушла.

В тесной, но уютной комнатке, оставшись наедине с проклятием, Годжо позволил себе обессилеть. Его тело обмякло, а разум покрылся расщелинами. Он больше не понимал, зачем существует.

Тень подобралась к нему вплотную и прижалась к его спине. Подобием рук оно обняло Годжо и заскрежетало, тихо защелкало, источая невыносимую печаль.

— Натравил тебя на людей, — сдавленно захохотал Годжо, привалившись плечом к стене. — Ты никогда меня не простишь.

Мы… Сатору… Мы…

Он погрузил руку в теневой сгусток, подражавший ладони, и собственные руки затряслись, покрылись мурашками. Сатору вздрогнул и, давясь всхлипом, покачал головой. Он был бы счастлив почувствовать холод неживой материи, но не мог ощутить даже этого.

— Как мне вернуться к тебе? — прошептал он, пока тень клубилась вокруг него черным человеческим силуэтом, нависая из-за спины. — Что мне теперь делать? Я запятнал тебя еще больше своей ненавистью, умоляю, прости меня…

Проклятие издало бурлящий, одновременно щелкающий и рычащий звук:

Мы встретимся?

— Хватит, — выдавил Годжо. — Я выжил из ума… Теперь ты все равно не понимаешь.

Он продел пальцы сквозь плотный туман и зажмурился, представляя на месте тени настоящую руку, вспоминая тепло ладоней Сугуру.

— Вернись. Вернись, — забормотал он, словно в горячке. — Вернись ко мне. Вернись.

Неразумное проклятие могло только льнуть к нему и пытаться обнять, будто было послушным щенком, питомцем, способным по желанию хозяина откусить человеку голову. Сатору понял это слишком поздно — он не пытался отыскать Сугуру в пугающей тени, но и отказаться от крохотного присутствия его души не мог тоже.

Проклятие вдруг взвыло, заскулило и растянулось в ногах Годжо, хватаясь за его щиколотки. Черный туман ощутимо прошелся по израненным дорогой босым ступням, и Сатору весь подобрался, изумленно вздохнув.

Мы встретимся? Встретимся? Сатору? Сатору! Сатору!

Эта боль была настоящей — Годжо почувствовал ее, как свою собственную. Он протянул руки к тени, и та немедленно бросилась ему на грудь, безутешно рыдая монструозным рычанием.

Сатору закрыл глаза. Он должен был продержаться, насколько хватит сил, потому что Сугуру бы этого хотел. Он бы хотел, чтобы Годжо продолжал жить.

У него больше не было сорока девяти дней, чтобы как следует проститься, срок истек давным-давно. Сатору не видел в этом ритуале смысла: часть души Сугуру так и осталась здесь, в грязном мире людей. Впрочем, он снова наведался к реке, провел похоронный обряд и прочитал молитвы. У Сару он провел около трех дней, ничем не питаясь, ничего не разыскивая. Он молча наблюдал за закатом и пытался понять, что именно привело его к этой точке на карте времен и вероятностей. Проклятие не оставляло его ни на секунду, и со временем Годжо сросся с ним — это было плохо. Он знал, что не имеет права вечно держать в клетке даже такой маленький осколок любимой души.

В деревне никто больше не называл их обоих по имени — люди предпочли забыть по первой же просьбе Годжо. Теперь он по-настоящему был один на один с кровью на своих руках и навязчивыми помыслами. Люди боялись, но трепетали перед ним, и для них он перестал быть человеком. Невольно Сатору стал вспоминать свою прежнюю жизнь в поместье — как жестока была Вселенная, раз вернула его туда, откуда он пытался сбежать.

Не боялись только дети, что Сатору находил особенно удивительным. На пятьдесят четвертый день пребывания в деревне он встретился с Йоко. Она решительно нахмурилась и сказала:

— Хотите, я покажу вам берег реки?

Сатору молча последовал за ней, а проклятие тенью потянулось следом.

После пережитого девочка стала тише, суровее, она совсем перестала улыбаться, но мягкость ее души не погибла, и порой Годжо против воли жалел об этом.

— Тот мальчик очень угрюм и вечно лезет в драки, — делилась Йоко, пытаясь дотронуться до протянутой руки проклятия. Ее пальцы проходили сквозь черный дым. — Что мне делать, Сиддха? Я не хочу, чтобы он меня презирал или смущался.

Сатору в пару глотков прикончил захваченное с собой саке и развел руками. Он поднялся, отряхнул кимоно от песка и позвал проклятие за собой. Тень немедленно всплыла с земли и приблизилась, неплохо имитируя ходьбу. В этот день оно было выше Годжо на добрых полметра, склонялось над ним, горбясь, и будто бы любопытничало, заглядывая ему в лицо. Сатору к этому совершенно привык и уже не обращал внимания. Не мог привыкнуть он только к бесконечному стенанию, болезненному завыванию и низкому, гортанному воплю — эху души Сугуру, навсегда впаянному в собственный разум. Никто не слышал этого, кроме самого Годжо.

— Ты собралась за него замуж? — безучастным тоном поддразнил он.

Йоко зарделась и почесала нос. Она так и не обзавелась манерами, которым ее пыталась научить мать, — двигалась резко, быстро, немного даже грубо, но Сатору по-прежнему не видел в этом никакой проблемы.

Он неловко похлопал ее по светлой голове.

— Я стану шаманом, а замуж не хочу.

Годжо вскинул бровь. Проклятие зашло ему за спину, положило руки-тени на его плечи и выглянуло в сторону. Йоко удивленно усмехнулась его движениям. Тень тоскливо проскрежетала:

Сатору?

Годжо поднял руку и коснулся большой головы; проклятие будто бы прильнуло к его ладони щекой, хотя судить было сложно: все его лицо было просто темнотой.

— Так не тревожься. Он не причинит тебе зла, пока ты не сделаешь зло первой.

Йоко упрямо сжала кулаки.

— А если все же причинит?

Годжо развернулся и пошел прочь с берега. Проклятие двинулось за ним, оставляя за собой клубы тумана.

— Тогда не давай себя в обиду. Я очень на тебя надеюсь, Йоко.

Он слышал, как девочка взволнованно затопталась, пусть и не хотел этого слышать.

— Спасибо, Сиддха! Я стану сильнее!

Сатору устало вздохнул и небрежно взмахнул рукой, так и не обернувшись.

Впрочем, как бы он ни пытался с тех пор сторониться Йоко, его удовлетворило, что она вняла его словам. Девчонка много тренировалась, а вскоре упросила младшую Хасабу обучить ее контролировать проклятую энергию. У обеих был настоящий талант к боевой магии. Впрочем, Годжо не наблюдал со стороны, никогда не вмешивался и вовсе избегал с ними встреч, предпочитая проводить время наедине с проклятием.

Спустя какое-то время ему начало нравиться даже глухое, басовитое рокотание, издаваемое тенью, — у проклятия-Гето не было ни рта, ни глаз, ни каких-либо черт лица. Он был черным туманом, прошлым, и сожаления, из которых он был рожден, делали его муки бесконечными. Годжо тосковал, размышляя о том, что должен был отпустить его немедленно, в тот же день, когда Сугуру погиб, и тосковал, ожидая дня, когда навсегда расстанется даже с этим жалким напоминанием о нем.

Он дал обещание Ширакаве остаться до тех пор, пока деревня не станет безусловно надежным убежищем для заклинателей. Сатору понимал, что она просит защиты, и отказать отчего-то не смог. Ему некуда было пойти.

Давай уйдем отсюда.

— Ты замечал, Сугуру? — спрашивал он, слушая, как шипит океан. — Я никогда не говорил вслух, как сильно тебя люблю.

Проклятие прильнуло к нему, облизнуло черным туманом его босые ноги, но Годжо не почувствовал холода, пусть знал, что все вокруг — ледяное.

— Я ни разу не произнес, что люблю тебя, — удивленно сказал он. — Как же так вышло? Слова наши — проклятья и благословения. Я должен был говорить тебе.

Океан умирал, он знал это. Не та масса бесконечной и темной воды, за которой он наблюдал в этот безликий ночной час, но то, что было его нутром. Он пожелал океану скорой смерти так же сильно, как когда-то желал жить.

Разве тебе не хочется меня любить?

Зарывшись пальцами в плотный, мокрый песок, Сатору попытался прочувствовать каждую песчинку. Ему показалось, он увидел путь этого песка, и этой воды, и каждого гладкого камня. Ужас охватил его.

У него больше не было глаз, но он плакал без слез, и душе его было так больно и страшно, что ни один посторонний звук или запах не мог вернуть его обратно — на этот по-настоящему существующий берег.

Сатору, Сатору…

Он протянул руку к проклятию и ощутил движение дымчатого вещества под ладонью. Все, что осталось от его любви. Как это было ужасно!

— Ты разозлишься на меня за мое решение, — сказал Годжо, наклонившись в сторону.

Тень уплотнилась, приняв подобие человеческой формы, и поддержало его. Сатору не чувствовал ни холода, ни тепла, один только запах, уже ослабевающий, напоминал ему о былом.

Проклятие грубо заскрежетало:

Мы…

Но в его грубом рычании Сатору услышал обожаемый голос.

Все тело горит…

— Я содрал себе кожу, Сугуру, — прошептал Годжо, прижав руку к сердцу. — Ты чувствуешь это?

Рана кровила, пропитывая белое кимоно. Он ощутил влагу, ползущую по ткани, и представил себе, как на огромном кусте распускаются красные цветы.

Что значило людское обожание перед лицом его горя? Ненависть и любовь двигались в его разуме приливами и отливами, толкали друг друга и замыкались кольцами, превращаясь в спираль. Ей не было конца. Он понял, что никогда не сможет узнать будущего, как бы ни старался.

С собой в эпицентре Чувства, он бросил вызов самому полотну мироздания. Никто не сможет уследить за каждым живым существом, даже сильнейший, и Шести Глаз для такой работы не хватит. Нужны десятки тысяч глаз и равнодушие такое огромное, что не хватит и миллиона сердец.

Зато Сатору чувствовал, во что превратится. Люди забудут о его благих поступках, изо всех сил стараясь помнить, и в письменах их останется только варварская жестокость. Удивительная вещь — жизнь.

Сатору!

Годжо провел рукой по лицу. Что есть их страдание перед движением всего мироздания? Что есть он, Годжо Сатору, перед мощью всего, что пытались показать ему Драгоценности?

— Не утешай меня, любовь моя, — блекло улыбнулся он. — Так все и будет.

Я уже стою, остановиться должен ты.

Они никогда не обманывали его. Такова их сущность — быть везде, хранить в себе все, а Сатору — человек. Он искал в них покой, но должен был избрать другой путь. Сугуру говорил ему! Его, он упустил его…

Гибель и увядание рождаются из умиротворения, а оно — плод любви. Как он не понял раньше?

Но зачем? Зачем ему достались Драгоценности, если он никогда, как и все остальные, не сможет понять их цену? Сплошное лицемерие.

Проклятие неестественно возбужденно и взволнованно зарычало, чувствуя его скорбь:

Сатору…

Всему настал конец, думал Годжо. И он это видел, и он был там, и он снова будет, пока не расцветут красные цветы.

***

Спустя полгода он, бездумно охотясь на проклятия, набрел на другое поселение, которое узнал сразу. Войти туда он не осмелился, и наблюдал за сгорбленной фигурой матери Сугуру издалека. Она постарела, но вокруг нее радостно бегали дети. Должно быть, ее жизнь была неплоха. Сатору так и не смог найти в себе силы навестить ее, особенно его испугало, как Тень задергалась, потянувшись в сторону деревни.

— Прости, — прошептал Годжо, развернувшись. — Мы не пойдем туда.

Проклятие повисло на нем, закружилось вокруг густым туманом и подняло пыль.

Сатору! Сатору!

— Прости, Сугуру, нам нельзя. Я не смогу. Я обещал ей, а сам…

Сатору! Мы…

Стиснув зубы, Годжо зажал уши ладонями, чтобы не слышать хотя бы его скрипучий голос. Внутри же он чувствовал все: и страдание, и ненависть.

Уходя, он с трудом избавился от воспоминания о печальном лице женщины, от которой впервые узнал, что значит настоящая материнская ласка.

Вернувшись в деревню, он надолго заперся в своей хижине и позабыл, как приветлив бывает солнечный свет. Неделями никому не удавалось выманить его наружу, и тогда к нему наведалась младшая Хасаба.

— Я думаю, у меня получится, — сказала она, когда Годжо все-таки отпер дверь.

Сатору равнодушно всмотрелся в нее сквозь пелену тени, обернутой вокруг отсутствующих глаз. Проклятие легло ему на плечо.

— Я помню, как вы исцелили руки моей матери, — решительно произнесла девушка. — Научите.

Ты сказал мне не бояться, но почему мне кажется, что это ты боишься?

Годжо потер лоб большим пальцем.

— Я не могу этому обучить.

— Пожалуйста!

— Зачем тебе это, девчонка? — гаркнул он. — Уходи.

Хасаба подставила ногу, когда он попытался захлопнуть дверь, и Сатору даже немного подивился такой наглости.

— Даже если не получится у меня, получится у кого-то другого. Это великое знание, — заявила она. — Как вы можете оставить его одному себе!

Девушка была серьезна, и намерение ее озадачило Сатору. Впрочем, он не почувствовал ничего из того, что мог бы ощутить прежде: нетерпение, уважение или волнение перед новым опытом. Устало вздохнув, он кивнул внутрь дома и пропустил ее, посчитав, что так быстрее отделается от непрошеной гостьи. Драгоценности он намеренно игнорировал.

Учил ее он спустя рукава, но она все равно приходила чуть ли не каждый день, и Годжо некому было пожаловаться, кроме проклятия: Хасаба была как бельмо на глазу.

— А что, если у шамана не так много проклятой энергии, как у вас? Как ему использовать обратную технику? — спросила однажды она. — У вас кроме проклятой энергии есть еще и эта неведомая сила.

Годжо кинул в рот небольшой кусок сахара и лениво повел плечом:

— Вот и твое задание. Выясни сама.

Проклятие скрипуче загоготало и улеглось ему на спину, навалившись всей своей невесомостью. Хасаба бросила на него настороженный взгляд и упрямо произнесла:

— И что же мне делать?

— Не знаю. Придумай, ты же умница.

Девушка пошевелила пальцами и надолго замолчала, закопавшись в свои записи. Годжо не обращал на нее внимания, играя с проклятием, а после и вовсе лег на циновку и отвернулся к стене, намереваясь поспать.

— Скажите, — спустя какое-то время громко и внезапно сказала Хасаба, отчего Годжо вздрогнул и недовольно заворчал, но не обернулся, — как происходит заживление раны?

Она немного подождала.

— Сиддха? — обратилась снова. — Сиддха. Я не уйду.

— Надоедливая девчонка! — вздохнул Годжо и резко сел, скрестив ноги. Он снял Бесконечность с правой руки и коротким ногтем левой резко вскрыл кожу на предплечье так глубоко, что хлынула кровь.

Проклятие взвыло и бросилось к его рукам, паря темным туманом над окровавленной кожей, но Сатору мысленно успокоил его, и Тень забралась ему за спину и спряталась, тихо поскрипывая. Хасаба, побледнев от испуга, застыла.

— Внимательно наблюдай, повторять не стану, — сказал Годжо и протянул ей руку. — При отсутствии должного количества проклятой энергии можно преобразовать кровь, но в таком случае шаман обязан быть выносливым, как гончая. Поняла?

Девушка кротко кивнула. Годжо, закончив заживление раны, собирался было лечь обратно, но Хасаба заговорила снова:

— А как преобразовать кровь?

Сатору окинул ее раздраженным взглядом, отмечая, что она схватилась за чернила и пергамент, готовая записывать все, что он скажет. Шальная мысль наплести чушь на секунду завладела его сознанием, но Годжо отбросил ее. Все это было ему совершенно не интересно. Зачем он только согласился?

Проклятие выглянуло из-за его спины и зыбкой рукой скользнуло по все еще саднящему предплечью. Сатору поморщился от густой, вязкой душевной боли и коснулся тени, надежно скрывающей его отсутствующие глаза.

— Надо знать пределы своего тела, — сказал он, осторожно двинув ладонью. Проклятие провело своей призрачной ладонью по его пальцам.

Девушка любознательно глянула на него.

— Научите!

Годжо так и продолжил обучать ее без особого старания, но больше ни разу не отворачивался.

***

Дни вливались в ночи, затем все сливалось в следующие сутки, и Сатору помог возвести почти половину новых построек. Он не считал дни, а когда Йоко, радуясь предстоящей весне, между разглагольстованиями о долгожданном тепле сообщила, что с прихода Сиддхи прошло больше двух лет, Годжо призадумался. Он не привязывался к жителям, однако перестал раздражаться самим их существованием, как было раньше. Скорее, ему просто стало безразлично, где быть, как жить и с кем трапезничать.

Грозное рычание проклятия стало знакомо всей деревне, но настоящую его боль все еще знал только сам Сатору. Это мучение усиливалось, стоило только шестилетнему брату оказаться поблизости. Семейство Фушигуро недавно поселилось через несколько домов от хижины Ширакавы, и порой младший брат пытался незаметно подобраться поближе, но Сатору старался не смотреть в его сторону. Если скрыться не получалось, он молча терпел. Брат подходил к нему, и они подолгу сидели на крыльце небольшого храма, не говоря друг другу ни слова. Мальчишка постоянно косился на проклятие, медленно кружащее вокруг Годжо, и вопросы вертелись у него на языке — Сатору чувствовал это, но ничем не поощрял разговор.

Ему не нужны были очередные разговоры, любезности и привязанности. Все, что делало его жизнь счастливой, пропало в одночасье. Больше не было смысла ни оставаться сильнейшим, ни надеяться на лучшее.

Теплым вечером, когда все вокруг выглядело прекрасным и пышущим жизнью, Сатору слушал рокотание проклятия и запоминал ощущение тонкой тени, черной полосой обернувшейся вокруг его головы. В этот вечер, не желая ни двигаться, ни скрываться, Годжо остался сидеть на крыльце, не обращая внимания на глазеющих деревенских, и даже подпустил к себе брата.

Мальчик долго сидел молча, сохраняя приличное расстояние, но стоило луне показаться на небосводе, как он все-таки не выдержал:

— Вы мой брат, я знаю.

Сатору не обернулся, никак не отреагировал, и тогда тот попытал удачи снова:

— Вы меня спасли.

Годжо не хотел говорить с ним, не хотел даже слышать этот необычайно глубокий для ребенка голос, но все же пожалел его и ответил:

— Твоего брата давно нет. Не вспоминай о нем и живи достойно.

Сатору поднялся. Мальчик вскочил вслед за ним.

— Вы убили глав трех великих кланов и смеете меня ненавидеть? За что?

Сатору приподнял руку, касаясь агрессивно взметнувшегося проклятия, готового наброситься на ребенка. Тень замерла, издав протяжный, утробный рык.

— Ты ни в чем не виноват, — сказал он. — Наша расправа никак тебя не касалась.

— Я помню вас, — настоял мальчишка, закатав широкие рукава кимоно. — Однажды вы сказали… — он встряхнул головой. — Плевать. Научите меня сражаться. Я учился бою у главы Фушигуро, но они не-маги. Этого мало.

Годжо склонил голову к плечу. Так некстати он вспомнил пророческие слова Киты-сенсея, которые в ту пору показались всего лишь болтовней.

В одиноких, печальных и блестящих от ярости глазах младшего брата Сатору углядел свое отражение.

— Чем я могу помочь? — подавив душевную боль, ничем не показав смятения, он развел руками. — Ты и без моей помощи станешь грозным воином, Макора.

Мальчик насупился, но продолжал решительно глядеть Годжо в лицо, чем все-таки вызвал подобие уважения у старшего брата. Сатору подозвал его жестом, и ребенок тут же подскочил к нему.

— Видишь того старика? — он указал на Асано, тренирующего Йоко на площадке за домом. — Он тебя хорошо обучит.

Макора презрительно усмехнулся:

— Вы держите меня за дурака? Асано отличный боец, но я хочу учиться у сильнейшего.

Сатору вздохнул.

— Зачем тебе это? — незаинтересованно произнес он, не желая получать ответ. — Забудь. Я скоро покину деревню.

— Чтобы отомстить, — выпалил мальчик, схватив его за рукав хаори. — Я убью вас, Сиддха, рано или поздно. Для великих кланов вы навсегда останетесь чудовищем. Здесь я лишь трачу время зря!

Тень взревела и увеличилась туманным взрывом, нависла над ним, и он вздрогнул, но упрямства ему было не занимать — рукав все же не отпустил и не сделал ни шага назад. Сатору увидел неподдельный ужас в остекленевших глазах брата, и ему снова, как много лет назад, стало его невыносимо жаль.

— Тише, — попросил Годжо, проведя ладонью сквозь плотную тень. Проклятие вернуло себе привычный рост и прижалось к Годжо, обвивая черными клубами его руку. — Я в порядке. Он не причинит мне вреда.

— Зачем вы с ним разговариваете? — фыркнул мальчик. — Он же безмозглый.

Забавы ради Годжо позволил тени еще раз рвануть вперед. Послышалось нечто, похожее на клацанье клыков, и Макора пугливо съежился, одним усилием воли оставаясь на месте.

— Это для тебя он безмозглый, глупое дитя, — цыкнул Сатору. — Значит, хочешь спасти мир?

Мальчик твердо кивнул.

— Ты опоздал, я уже сгубил все главные магические кланы.

Макора уперто нахмурился:

— Я не дам вам уничтожить еще больше!

Настырный. Впрочем, Годжо не собирался объяснять, что ни в чем больше не видит смысла: ни в мести, ни в сражениях.

— Разве не глупо предупреждать о поединке того, кого собираешься убить? — спросил он.

Брат отвел взгляд, помолчал, а после произнес:

— Вы предупреждали родителей и просили оставить вас в покое. Я не могу поступить так же подло, как поступил отец, но и мать мне жаль. Простите.

Сам не зная, почему, Сатору вдруг сказал:

— Неудивительно… Она любила тебя.

Мальчишка удивленно моргнул и заломил пальцы. От Годжо не укрылось его уязвленное волнение — ребенок очевидно не знал, как отвечать, чтобы не выдать своего одиночества.

— А разве могло быть по-другому?

Расхохотавшись во весь голос, Годжо потрепал изумленного мальчика по волосам и опустился на корточки. Тень хлынула за ним и повисла у него на плече, угрожающе склонившись к ребенку.

— Конечно, нет, — соврал Годжо. — Она была чудесной, правда? Даже если ты не видел ее годами и не помнил ее лица.

Мальчишка отступил назад, глянул исподлобья.

— Может, ей и пришлось разлучиться со мной, — огрызнулся он, — но я не могу оставить честь семьи поруганной. Вы правы, я рос без родителей, но это ни для кого не тайна. Во время войны это делается ради безопасности наследника. Отец и не обязан был спрашивать мнения матери. Он отослал меня только ради моего благополучия и…

— …ради светлого будущего клана Годжо, — кивнул Сатору. — Это правда. Вас отлично обучили, вы очень складно говорите. Не серчайте, молодой господин.

Младший в бессильной злости скрипнул зубами.

— Вы трус, — сказал он. — Снова бежите. Уйдете и никогда не вернетесь, я знаю! Вы и в прошлый раз так сделали!

Редкая улыбка сползла с лица Сатору. Он поднялся, спустил рукава хаори и разочарованно покачал головой. Мальчик настороженно сощурился, приняв осуждение на свой счет, но Годжо не стал объяснять ему своих чувств.

— Я был тебе плохим братом. Но теперь у тебя есть возможность обрести новый дом, — сказал он и посмотрел на вопящую от восторга Йоко; у девочки наконец получилось завалить Асано. — Цени его. А о сражении… Я не солгал, мы еще встретимся, братец, и не раз. За это я прошу у тебя прощения.

Он склонил голову в уважительном поклоне.

— Даже если тебе будет больно, прошу, прояви всю свою решительность. Великие дома попытаются поглотить тебя живьем. Тебе придется приспосабливаться, чтобы не погибнуть. Желаю удачи.

Больше он не разговаривал с младшим братом, а тот не пытался подойти. Порой Годжо ощущал на себе его пристальное внимание: это было чистое детское любопытство, желание сблизиться, заново обрести семью, но позволить себе такую роскошь Сатору не мог. Так продолжалось до тех пор, пока глава клана Фушигуро на время не забрал ребенка в столицу. Тогда Годжо свободно выдохнул — видеть брата было подобно медленной пытке.

***

В деревне его и проклятие, оставшееся после смерти Гето, неприкрыто боялись все, кроме небольшой группы людей, в которую входила семья Ширакавы. Такой расклад вполне устраивал Сатору — он больше не желал оставаться здесь. Его и так вялые попытки обрести покой оказались безрезультатными; все было бессмысленно. Он не хотел этой жизни.

В прохладную весеннюю ночь Годжо пришел к Ширакаве домой. Она с радостью впустила его и даже низко поклонилась проклятию, которому не было никакого дела до ее уважения.

— Я рад за вас. У вас налажено хозяйство, — сказал Годжо женщине, хотя не чувствовал настоящей радости, только ее жалкую тень. — Я здесь с просьбой. Выполните ее.

— Конечно, — Ширакава усадила его на циновку и, стараясь не коситься на черный силуэт, севший рядом с Годжо, налила ему чай. — Все, чего пожелаешь, Сиддха.

Годжо внутренне скривился. Он возненавидел это прозвище.

Достав из сумки проклятые предметы, он положил их перед женщиной.

— Мою речь спрячьте в Вечном Царстве. Эту шкатулку подарите какому-нибудь храму, мне не важно, какому. Пусть сохранится. Еще… Слепок рук Будды, — сказал он. — Теперь вы его хранительница. Когда меня не станет, оставьте мой прах в нем. Сплавьте с новым металлом, создайте новую скульптуру… Делайте, что хотите, но не продавайте это золото. Постройте храм, обязательно в столице. Ваши дети, я уверен, смогут завершить это дело.

Ширакава чуть не выронила пиалу, ее руки дрогнули.

— Вы уходите? — с трудом выдавила она. — Но как же так…

Годжо кивнул.

— Синий Император принесет вам мое тело, и язык мой будет у него. Не бойтесь, — он ощутил, как проклятие прильнуло к его спине. — Мне больше не место среди вас. Я хочу уйти.

Женщина поняла его с полуслова и поклонилась, пообещав выполнять просьбу, пока ее род не оборвется. В конце концов, некоторые из спасенных Сугуру магов оказались порядочными людьми. Если бы это только могло утешить полумертвое сердце Годжо.

Он всю ночь думал о пережитых днях, полных печали и радостей. С унылым удивлением он обнаружил, что действительно больше не доверял никому, кроме себя и проклятия-Тени. Надежность Ширакавы, настойчивость Хасабы и неприхотливость Асано были чудесными качествами, но даже они за целых два года не смогли оживить увядшей души Годжо.

Он ушел на рассвете, ни с кем не попрощавшись. Подойдя к границе поселения, он услышал резвый топот и оглянулся через плечо.

— Ты трус! — кричал ему шестилетний брат так отчаянно, словно в душе его поселилась глубокая, несчастная старость. — Вернись! Что мне теперь делать? Ты же обещал!

Сатору недолго смотрел, как мальчик пытается его нагнать, а затем применил технику перемещения и оказался посреди глухого леса. Его сердце не дрогнуло, не зачастило печальным стуком — он не оставлял после себя ничего, кроме мимолетной памяти в головах хрупких людей. Только вездесущее проклятие-тень следовало за ним неизменным спутником, и только оно одно могло скрутить изуродованную душу в болезненном спазме.

Он, наученный опытом, больше не подпускал к своему сердцу вину перед братом. Сатору становилось плохо до тошноты, когда он вспоминал о Макоре, ребенке с удивительным именем и исключительным даром, наследнике великого клана. Видеть свое отражение в отчаянном одиночестве ребенка было невыносимо. Годжо запретил себе даже думать о брате как о самостоятельном, живом существе, полном переживаний, радостей и боли.

Прежде, чем направиться в руки шаманам, он преодолел сотни километров, чтобы навестить последнего человека, перед которым не сдержал обещания.

Ее могила была неподалеку от берега, так подсказали местные жители. Сатору покорно направился к океану.

Проклятие рычало с прежней тоской, а у кургана, поросшего жухлой травой, вовсе распоясалось и взревело. Тень превратилась в гигантскую волну и набросилась на могилу, словно пытаясь вымыть из нее человека живым и невредимым. В этот раз Годжо не пытался его угомонить.

Он стоял у самой кромки воды, Драгоценности рисовали ему тонущее в горизонте солнце, и пустые глазницы его разболелись так сильно, что хотелось раздавить голову собственными руками.

Ближе к ночи Сатору собрал на поляне у пролеска небольшие синие цветы и вернулся к берегу.

— Прощайте, Гето-сан, — поклонился Годжо и возложил подношение на низкий холм. — Признаться честно, я уже не понимаю, ради чего так старался. Я больше ничего не хочу, только бы…

Сатору в последний раз обернулся к пляшущим на воде отражениям звезд и луны.

— Только бы встретиться с ним еще хоть раз, — он задумчиво улыбнулся. — Сугуру, а ты был прав. Здесь так красиво.

Трехметровое проклятие наклонилось, словно сгорбившись, припало к его груди, и Годжо провел ладонью по плотной тени. Он продел пальцы сквозь всполохи темноты, имитирующие густые, длинные волосы.

— Как же я устал, — Сатору запрокинул голову и вздохнул.

Проклятие уменьшилось до нормального роста, коснулось темной рукой теперь постоянно закрытых глаз Годжо и в бессчетный раз обернуло вокруг его головы непроницаемую черную полосу. Сатору несчастно улыбнулся и в сопровождении Тени пошел прочь с берега.

***

Прошло не менее года, прежде чем Годжо удостоверился, что закончил все задуманное. Сдаваясь шаманам, рыскающим по всему северу в поисках Сиддхи, дурно прославившегося уничтожением великих домов, он даже позабавился тому, что никто его не узнавал. Настоящее имя его было намеренно забыто, а облик не воспринял бы даже тот, кто прежде был с Годжо знаком: теперь Сатору обматывал половину лица лентой, скрывая пустые глазницы и незаживающую рану на месте носа.

Он совсем не сопротивлялся и позволил надеть на себя подавляющие цепи. Годжо ощутил привкус старой, знакомой эмоции — это было удивление. Людская глупость не знала границ; они думали, что такая магия, пусть и считавшаяся мощной, сможет удержать его, если он захочет кого-то убить.

— Чудище, — бормотал шаман из отряда, захватившего его в плен. — Наконец получишь по заслугам!

Сатору отчего-то хмыкнул, сам не понимая, откуда взялось это больное, утомленное веселье. Предвкушение немного взволновало его.

Он не хотел слышать обвинений и не хотел оправдываться. Подобной усталости от жизни он не чувствовал никогда. Драгоценности уже подсказали, кому именно принадлежал шлейф тяжелой проклятой энергии, тянущийся вслед за экипажем. Кто-то, хорошо знакомый Сатору, возглавлял строй, перевозивший опаснейшего, худшего из шаманов.

Сатору вдруг осознал, что Драгоценности не ошиблись ни разу, и испытал отголоски былого страха перед ними. Вовсе не дар нес вину за случившееся, так решил Годжо.

Казнить сильнейшего мага в истории человечества было решено посреди столицы, на глазах у сотен шаманов, ставших костяком нового совета старейшин. Они не торопились с решением, подозревая Годжо во лжи, — опасались, что он затеял неладное. «Каким жутким злодеем может стать человек благодаря слухам», — насмехался над самим собой Сатору, сидя рядом с проклятием в сырой темнице.

Последние несколько дней перед казнью он едва вытерпел, все думая, не стоит ли просто попросить наконец о смерти или направить «Красный» на свое сердце.

Однако когда наступил долгожданный день, Сатору не почувствовал ничего. Шаманы пока не решались изгнать его проклятие, опасаясь, что прославленный убийца натравит Тень на все поселение и сам устроит хаос.

— Спасибо, — сухо произнес Годжо, ступая за шаманами на площадь, и благодарно кивнул. — До скорого, братец.

Макора отвел взгляд. Так странно было видеть его среди взрослых магов — семилетнее дарование, таящее в себе убийственную силу, все равно виделось Сатору несчастным ребенком. Он и его подвел.

Годжо не мог надеяться, что эта казнь не воспримется братом близко к сердцу, но было поздно заботиться о каких-либо чувствах. Ради чести и отмщения великих кланов кто-то должен был забрать жизнь у гнусного преступника, а Годжо сражаться за себя больше не собирался.

Брата теперь звали другим именем. Похоже, он сделал свой выбор. Годжо не всматривался в его пути, в этом не было никакого смысла.

Опускаясь на колени, он усилием удержал разгневанное проклятие на месте — то порывалось сожрать всех шаманов, собравшихся поглазеть на убийство сильнейшего.

— Все хорошо, Сугуру, — он впервые за последние годы искренне улыбнулся и наклонил голову, чувствуя, как ледяной мрак касается его щек подобием ладоней. — Мы уйдем вместе.

Проклятие рыдало громовым голосом, искаженным, срывающимся на скрипучие нотки:

Сатору! Сатору, Сатору!

— Найди меня и обязательно полюби, — велел Годжо, всем телом ощущая, как за спиной брат поднимает клинок.

Впервые за долгое время тень воскликнула с такой душераздирающей уверенностью, что невозможно было сдержать радостный смех:

Мы еще встретимся, Сатору!

Сатору ощутил благодарность: он успел услышать эти слова прежде, чем решился отпустить душу Сугуру на свободу.

Перед смертью он услышал тяжелые взмахи крыльев стрекозы, и вибрирующий звук показался ему самой чудесной мелодией на свете. Вспомнился одиннадцатый год его жизни, широкие ступени поместья, холод погибающей зимы и пронзительный взгляд самого смелого человека, которого Сатору посчастливилось узнать.

Он слышал громкий шум реки и чувствовал запах благовоний. Где-то, — Годжо плохо понимал, где именно, — рокотала огромная железная птица и кольцами взвивался в небесную высь белоснежный дракон. Пахло дождем, османтусом, странными, приятными яствами и чистым ветром, несущим сквозь облака запах спокойного океана.

Цвели насыщенно красные, как закат, цветы. Сатору без труда признал и полюбил их всем сердцем.

Проклятие пропало. Шумящая во дворе сакура уронила тонкие лепестки. Сатору почувствовал на себе отчаянный взгляд брата и снова улыбнулся. Он подумал: как чудесно было, что впервые он встретил Сугуру именно в весеннюю пору.