Где покоится бесконечность (1/2)

Ни в небе, ни посреди моря, ни в горной расщелине — нет места на земле, оставшись в котором, можно было бы избежать смерти.

Дхаммапада, 128

***

Зима ушла быстро, сдавшись под натиском воинственной, упрямой весны. Река Сару, бурная и шумная водная нить, рассекала холодные земли мощным потоком.

Годжо возвращался вдоль каменистого берега с плетеной корзиной за спиной. Белые хакама были испачканы в крови и грязи после битвы с проклятием, но это ничуть не портило настроения бывшему наследнику большого клана.

Солнце выкатилось из-за туч и ворвалось в речной поток слепящим сиянием. Сатору поправил белую ленту, плотно затянул ее, надежно скрывая глаза, и оглянулся:

— Не отставайте!

Двое — женщина и мужчина — и их дочь торопились нагнать длинноногого Годжо, пыхтя и потея.

— Господин Сиддха, — взмолилась девочка, — вы слишком быстро ходите.

Сатору взмахнул рукой, гогоча:

— Смешная ты, кроха! Я ведь просил не звать меня так.

— Мне уже шесть. А вы не сказали нам своего имени. Монахи в деревне зовут вас так.

Мужчина подхватил девочку и усадил себе на плечи.

— Не урони, — запричитала его супруга.

Девочка хихикнула и вцепилась отцу в волосы, чтобы не свалиться.

— Простите, — сбивчиво произнес мужчина. — Долго ли еще идти?

— Я позову кое-кого и открою завесу, — ответил Годжо, замедлив шаг. — Неужели правда так утомились?

— Нам бы перевести дух, — робко призналась женщина. — Можно?

Сатору остановился и пожал плечами.

— Отчего нет.

Он осмотрелся, пока семья закопошилась в своих сумках. Пришлось дать им немного времени на отдых, а затем Сатору, сунув пальцы в рот, громко свистнул. В ответ из леса донесся протяжный вой.

— Ой! — девочка спряталась за своими родителями. — Что это?

— Стая? — встревожился отец, хватаясь за кинжал.

— Спокойно, — сказал Сатору и поправил лямки корзины. — Мой друг, хозяин дома, сильнейший заклинатель, нет причины бояться. Его проклятие встретит вас у леса, просто следуйте за белым волком.

Взрослые неуверенно переглянулись, и Сатору, почувствовав исходящую от них зыбкую энергию страха, опустился на корточки.

— Мне еще нужно разобраться с особым рангом, — сказал Годжо и ткнул большим пальцем за спину. — Иначе тварь отправится за нами и пожрет всю дичь в округе. О проклятии не переживайте, я доверяю хозяину даже свою жизнь. Раз уж он способен защитить меня, то вас защитит точно. Это он указал мне, где вас искать.

Семья недоверчиво уставилась на него. Сатору тяжело вздохнул и потер лоб.

— Ведь я выручил вас зачем-то? — сказал он. — На кой толк мне убивать вас сейчас, если я мог сделать это раньше?

Только тогда все трое облегченно выдохнули. Отец снова усадил девочку на плечи, а мать собрала сумки.

У неровного ряда огромных хвойных деревьев показалось проклятие — большой белый волк. Проклятие тонко завыло и повернулось, призывно ожидая новых гостей.

— Постарайтесь не отставать, он прыткий, — сказал Годжо. — Идите следом, не отвлекайтесь на всякую нечисть. Под нашей завесой водится много мелочи, но она безобидна.

Он шагнул в противоположную сторону, но вдруг маленькая ручка вцепилась в его закатанный рукав. Сатору удивленно оглянулся.

— А с вами все будет хорошо? — спросила девочка, испуганно поглядывая на реку, сияющую в солнечных лучах.

Годжо легонько похлопал ее по макушке:

— Не переживай, дитя. Сильнейшим все нипочем.

Проклятие Гето скрылось в тени, и семья пересекла границу леса следом за ним. Сатору встряхнул рукой, закрыв прореху в завесе, и вгляделся в горизонт. Помяв виски, чтобы унять зудящую головную боль, он прислушался к необычным шумам и повел головой, принюхиваясь. Шесть Глаз не обнаружили никакой угрозы, а Драгоценности подсказывали, что вдалеке бродит мощное проклятие.

— Попался, — хохотнул Годжо и бодрым шагом направился вперед.

Сатору представил, как притащит очередное полезное проклятие и бросит его к ногам Гето, и щемящее тепло разлилось у него в груди. Ему нравилось помогать Сугуру, как бы ни проявлялась эта помощь: и работа по дому, и участие в охоте приносили ему большое удовлетворение. Душа его радовалась, когда Сугуру хлопал его по спине в знак поддержки или чтобы обозначить: он рядом.

До позднего вечера Годжо шел вдоль реки, следуя за проклятием. То совершенно очевидным образом пыталось спрятаться, чуя угрозу, — оно боялось, и Сатору это лишь раззадорило. Наконец он вышел к небольшому водопаду и прищурился, чтобы рассмотреть мрачную кромку хвойного леса. Драгоценности и Глаза позволили рассмотреть движение, незаметное ни для кого другого.

Сатору не врал самому себе: охота на проклятия развлекала, будоражила кровь. Он всегда был таким, и нужда хранить взаперти свою непреодолимую тягу к битвам сводила с ума. Годжо даром не сдалось место главы в клане; он хотел кромсать проклятия на куски — он был рожден для этого. Был рожден очищать мир от зла.

Особый ранг выбрался из теней леса, перебирая острыми, ребристыми лапами, и заклацал челюстями. Сатору брезгливо скривился — насекомых он терпеть не мог. Каждую оттепель его терзала надобность очищать дом от ползучих и многоногих гадов. Стрекозы, конечно, были в разы менее гадкими, чем пауки и прочие чудеса природы, но даже от них, если популяция слишком плодилась, в поместье всегда избавлялись прежде, чем Сатору успевал их заметить.

— Какой же ты изворотливый, — хохотнул Годжо, увернувшись от отчаянной атаки. — И сильный!

Он подумал: Гето точно понравится.

Сатору поднялся высоко в воздух, манипулируя гравитацией, и проклятие взлетело следом, двигая мощными серебристыми крыльями. Годжо отразил еще один выпад и вытянул руку. Он не собирался изгонять проклятие и знал наверняка, что не сможет убить именно этого представителя страхов человеческих, пока не размозжит все его огромное тело.

Годжо охотно вспомнил удивительный факт о стрекозах, прежде чем разомкнул пальцы. Яркая вспышка осветила поляну; проклятие, рухнув вниз, оставило своей увесистой синей тушей внушительную вмятину в земле.

Сатору повел пальцами, поднял особый ранг в воздух и направился домой. Он смотрел по сторонам и везде видел прекрасное; мир был потрясающим, замечательным местом.

У чащи Годжо встретил черного волка и радостно потрепал его по голове. Сатору не нуждался в сопровождении, поскольку знал лесную дорогу лучше, чем помнил обустройство головного поместья клана Годжо, однако внимание все равно было приятным. Сугуру всегда отправлял самые быстрые свои проклятия бегать по территории реки Сару, и некоторые из них обязательно дожидались возвращения Годжо.

Сатору вручил волку корзину с рыбой, и тот зажал ее огромной пастью. Вместе они пошли через густые заросли; Годжо дышал полной грудью, наслаждался тысячами тончайших запахов, игнорируя неприятные или слишком острые. Годы усердной работы над Драгоценностями дали свое: Сатору чувствовал себя на своем месте, а сила прекратила казаться опасной чужеродностью. Он не знал, долгосрочна ли была такая перспектива, и наслаждался тем, что имел. Порой мощь дара беспокоила — чувствительность к сути различных энергий путала и озадачивала, но Сатору всегда находил способ с ней справиться. Он пользовался своей силой с умом, не перебарщивая, зная, что может навредить не столько себе, сколько людям вокруг.

Выйдя на открытый участок, Годжо разочарованно покачал головой. Где-то трава была вырвана охапками, где-то земля была словно бы вспахана, а вокруг валялись обрубки деревьев. Сатору прошел вдоль густых кустов, собрав горсть ягод, и кинул пару в рот. Он похлопал волка по мохнатой спине и указал вперед:

— Не мог бы ты держать свои проклятия в узде во время охоты? Они истоптали мою любимую поляну.

Проклятие утробно заскулило, и Сатору, смеясь, дразняще взлохматил его шерсть на макушке.

— Я еще даже не начал браниться!

От реки до искомого места нужно было идти не менее трех часов, но Сатору всегда торопился, возвращаясь домой, и этим вечером все вышло как обычно: он преодолел путь почти за два.

Скрытая надежной завесой, их небольшая хижина разрослась, обзавелась крытым крыльцом и пристройкой. Над домом трудились не только их хозяева, но и временные жильцы — заклинатели, которых теперь насчитывалось около десяти человек.

Сатору прошел через установленные во дворе деревянные ограждения, здороваясь с людьми. Заклинатели кланялись ему так же бодро, как и члены клана когда-то, но, удивительное дело, Сатору это совсем перестало расстраивать и раздражать. Здесь ему были благодарны, здесь с ним могли заговорить без спроса; никто по-прежнему не пытался прикоснуться к нему, кроме неугомонных детей, но и не считал за чудовище. Это было хорошо.

— Сатору.

Годжо счастливо улыбнулся и еще больше ускорил шаг, почти переходя на бег. Он чуть ли не взлетел на высокое крыльцо, остановился на две ступени ниже Гето и тормознул прямо перед ним, качнувшись на пятках.

— Здравствуй, — выпалил Сатору, касаясь его лица.

— Давно не виделись, — шутливо произнес Сугуру и наклонился, оставляя целомудренный поцелуй на его лбу. Он провел по запылившейся ленте, скрывающей глаза. — Как ты?

Сатору скользнул губами по его запястью, и Гето ничего не осталось, кроме как временно пойти у него на поводу.

— У тебя хорошее настроение?

Бывший наследник усмехнулся, но ничего не ответил. Ему и не нужно было — Сугуру и так все знал.

Завидев парящее посреди двора проклятие, Гето поторопился поглотить его. Процесс это был не из приятных, но Сатору всегда внимательно следил, желая хотя бы представлять, каково это.

Гето небрежно отряхнул руки и покривился от вкуса проклятой энергии.

— Как дети? — спросил Годжо, направившись с ним в дом.

Первым делом он омыл руки и склонился перед алтарем. Затем сменил ленту, переодел испачканные в крови штаны, накинул на тело легкий хаори, не заботясь о правилах, и подвязался широким поясом.

— Я отвел их на север, — ответил Гето. — Родители уже ждали их. Все в порядке.

— Славно, — кивнул Сатору, опустившись на циновку. — А проклятия?

Сугуру неохотно щелкнул пальцами. Из-за его спины показалась огромная перебинтованная голова, усеянная синими глазами.

— О, понятно, — хохотнул Годжо. — Как зовут красавицу?

Проклятие растерянно покачнулось и протянуло к нему руки.

Я… красивая?

Сатору рассмеялся и хлопнул в ладоши:

— Прекрасна, как солнце!

Пугающей тенью женская фигура, облаченная в праздничное кимоно, вытянулась наверх и зависла, постукивая зубами.

— Не пытайся ее провести, Сатору, — сказал Гето и махнул рукой.

Проклятие из ниоткуда вынуло лезвие и двинулось вперед.

— Как ее зовут? — спросил Годжо, наблюдая, как дух пытается проткнуть лезвием окутавшую его Бесконечность.

Сугуру незаинтересованно наклонил голову. Он поразмыслил недолго, а потом сказал:

— Кучисаке.

Годжо пригрозил проклятию пальцем, и мрачная фигура ушла за спину Сугуру.

— Ты так изобретателен, — усмехнулся Сатору. — Лучше имени не придумать. Думаешь, она пригодится в работе?

— Разве что пугать детей, — вздохнул Гето и отозвал проклятие. — Я не хотел ее забирать.

— Почему?

Потерев большим пальцем лоб, Сугуру оглянулся на вход в молебный зал.

— Она была прекрасна и несчастна, — ответил он. — Мне жаль ее использовать.

— Ты не знаешь наверняка, — Годжо подпер голову кулаком. — Она могла быть уродиной при жизни. Так и запиши в своем труде. Будущие поколения должны знать свои страхи в лицо.

Гето поднялся, улыбнувшись. Он прошел мимо Сатору, проведя ладонью по его шее, и стал прибирать беспорядок у алтаря.

— Дело вовсе не в облике, — сказал он. — И мне кажется, нет смысла раздавать еще больше писаний, как думаешь? Основные техники мы с тобой уже распространили.

Тонкая дымка зажженных благовоний опутала его, впитываясь в белое кимоно. Сатору поднялся тоже и встал рядом. Он прильнул к плечу Гето, придвигаясь ближе, когда твердая рука обернулась вокруг талии.

— Порой мне кажется, — начал Годжо, — будь у тебя способность прощать людям грехи, ты бы поспешил подарить второй шанс каждой встречной душе.

Сугуру не оценил его размышлений, воспринял их как шутку: он боднул Годжо в макушку и тихо рассмеялся.

— На такое способны только боги, — сказал он.

Годжо коснулся губами его скулы, провел ладонью по волосам, собранным в тугой пучок. Он уже считал Сугуру обладателем самого большого и участливого сердца и не считал нужным доказывать состоятельность своей веры.

Ночью заклинатели, нашедшие временное пристанище в надежной глубине леса, всегда собирались в молебном зале. В этот раз Сатору, как обычно, выпил со всеми и ушел играть с непоседливыми детьми, норовящими разбежаться во все стороны.

Гето читал молитвы, сложив ладонь к ладони, и все слушали его безмолвно, закрыв глаза. Изредка Сатору поглядывал в сторону зала и беззастенчиво наслаждался этой благодарной чистотой помыслов.

В какой-то момент копошащиеся вокруг него дети притихли, а затем по двору пробежало пронзительное рыдание. Годжо успел удержать ребенка Безграничностью, избавив от неприятного падения, но девочка все равно заревела, испуганная внезапной техникой.

— Полно тебе рыдать, — вздохнул Годжо и поднял ее на руки. — Ты же не упала.

Утерев капризные слезы, Сатору поднялся на крыльцо. Оттуда Годжо посмотрел вглубь зала; рядом с алтарем, скрестив ноги, сидел Сугуру. Он тихо произносил слова, которые Годжо без труда мог расслышать, словно стоял рядом. Двенадцать человек, сидя на полу, безмолвно молились.

— Йоко плакса, — залепетал тонкий голосок откуда-то сбоку.

Сатору хитро улыбнулся:

— Пять зим исполнилось, а все плачет.

— Шесть, — буркнула девочка, немедленно прекратив заунывно реветь, и с важным видом одернула рукава старенького кимоно.

Годжо охнул и принял виноватый вид.

— О, простите, — он опустил ребенка и раскланялся. — Напутал!

Засмеявшись, девочка погладила его по голове своими маленькими ладошками и убежала играть под руку с другими детьми.

Сатору поправил ленту, широко зевнул. Он окинул взглядом пространство в поиске семьи, приведенной сегодня в дом. Они обнаружились у костра, скромно сидящие поодаль от остальных. Годжо не мог понять их чувств, но мог попытаться поговорить.

Он пошел к ним, преодолев расстояние от дома до расчищенной поляны за считанные минуты. Стараясь не подкрадываться, Сатору шагнул в сторону, сцепив руки за спиной, и тихо прочистил горло.

— Позволите?

Пара вцепилась друг в друга, вздрогнув. Женщина вскочила со своей циновки и низко поклонилась.

— Сиддха! Присоединяйтесь, конечно.

Сатору качнулся с пятки на носок, польщенный.

— Не нужно, — сказал он и опустился прямо на землю, скрестив ноги. — Мне и так удобно.

— Да как можно…

— Сидите-сидите, — Годжо помахал ладонью. — Я пришел задать вам вопрос.

Муж и жена мгновенно напряглись. Они уставились на Сатору беспомощно, с откровенным благоговением.

— Вам есть, куда идти?

Женщина надрывно вздохнула и прижалась к мужу, а тот сразу обнял ее за плечи.

— Увы, — сказал он. — Мы могли бы отправиться в Хэйан, но разве нам теперь будут рады в столице…

Сатору потер подбородок.

— Ваша дочь обладает недюжинным запасом проклятой энергии, — сказал он. — Я вижу, это она. Охота объявлена?

Оба отрицательно замотали головами.

— Слава небесам, — сказала женщина, — шаманы считают, мой муж — заклинатель. Но мы с ним лишь видим проклятия и дар свой не развивали.

— Мой отец числился на службе у клана Камо, — продолжил мужчина. — Может, остались какие-то записи, по которым нас отыскали. Господин, если вы желаете, чтобы мы ушли, мы не станем перечить, но, молю, дайте моей семье провести хотя бы одну ночь в спокойствии…

— Вот оно как, — Годжо хмыкнул. — Мы с хозяином дома не собираемся никого ни прогонять, ни держать.

Он оглянулся и, заметив, как Йоко радостно машет ему и родителям, помахал в ответ.

— Кажется, ваша дочурка уже освоилась, — сказал Сатору. — Присоединяйтесь к молебну, а после мы отужинаем и разойдемся по хижинам.

Годжо поднялся, отряхнул хакама и жестом позвал пару следовать за ним. Робость в их движениях, недоверчивая благодарность, заметное облегчение в мимике — все заставило душу Сатору возрадоваться. Они с Сугуру затеяли большую помощь не зря.

Добытую им рыбу уже приготовили добровольцы — юноши, ранее служившие при кухнях, женщины и все, кому хотелось как-то подсобить. Годжо, протискиваясь между сидящими на полу людьми, то и дело улыбался на повторные приветствия, кому-то кланялся в ответ, а кого-то дружески похлопывал по плечу. Понемногу, разговаривая и принимая благодарность, он добрался до тяжелого сёдзи и, потянув за край, отодвинул стенку.

— Сугуру?

Ему не нужно было прикладывать усилия, чтобы рассмотреть фигуру, скрытую в темноте дальних покоев. Однако Годжо не обратился к Шести Драгоценностям — он зашел в комнату, задвинул сёдзи и позволил себе руководствоваться обычным слухом.

Зашуршала одежда.

— Ты разве не голоден, Сугуру?

— Нет.

Из темноты показалась рука. Сатору вложил в нее свою ладонь и шагнул навстречу, погружаясь в ночной мрак покоев.

— Как твои глаза? — спросил Гето, разматывая его ленту.

Годжо облегченно вздохнул, как только ткань соскользнула с головы. Волосы, постоянно поддерживаемые Бесконечностью в топорщащемся состоянии, плавно опали, и Сугуру провел сквозь них пальцами.

— Хочу тебя увидеть, — прошептал Сатору.

— Вот он я, — смешинки просочились в нежный голос.

Он сразу понял, но решил позабавиться. Годжо влюбленно вздохнул.

— Нет, — сказал он, — я стал так жаден… Забудь. Они ждут. Говорят, хотят отужинать вместе с тобой.

Гето притянул его к себе за затылок и поцеловал. Они крепко обнялись.

Голоса людей, спасенных от несправедливой казни, умиротворяющей музыкой лились по длинному дому, но они же и беспокоили, обрекали на вечную ответственность. Сатору опустил руку на середину чужой груди и скользнул по голой коже, чувствуя спокойное биение сердца.

— Тебе нравится новое проклятие?

— Очень. Оно может хранить бесценные вещи.

— Правда? Это прекрасно.

Сугуру подтянул его к себе, обняв ладонями шею, и поцеловал снова.

— Сатору, — Гето выдохнул ему на ухо.

Годжо прерывисто втянул воздух носом. Внезапная пронзительная, колкая тоска одолела его, вцепилась клыками в самую душу, и никак ее было не прогнать.

— Ты не спишь уже четвертые сутки, — тихо сказал Сугуру.

Тот попытался вывернуться, но Гето удержал за ворот хаори и хорошенько встряхнул.

— Думал, не замечу? — недовольно шепнул он.

— Я и не скрывал, — сдался Годжо, решив утаить малую часть неловкой правды. — Тем более, это же чепуха. Помнишь, о чем я тебе рассказывал? Все то же самое.

Прищелкнув языком, Сугуру велел ему стоять на месте, а сам подошел к сёдзи. Он стянул с табурета белое кимоно, накинул его и выглянул ненадолго, что-то сказал людям: Годжо не слушал, разморенный его теплом.

— Идем, — вернувшись, Гето повел его за собой.

Они вышли с другой стороны дома и скрылись за длинным крыльцом, в надежной лесной тени. Гето провел большими пальцами под широко распахнутыми голубыми глазами и очарованно произнес:

— Даже в темноте ты остаешься прекрасным.

Годжо усмехнулся.

— Ни зги не видно, ты ведь совершенно точно ничего не различаешь! — прошептал он.

— Верно, — не стал спорить Сугуру. — Но пока не вижу, могу к тебе прикоснуться. Если не смогу касаться тебя — научусь слышать.

— А если и слух потеряешь?

Сугуру на секунду призадумался. Приглушенные голоса вливались в звуки ночного леса, создавая чарующий сторонний эффект, на фоне которого дыхание Гето казалось Сатору чуть ли не пульсом мироздания.

— Тогда я обернусь на юг, — сказал Сугуру и поцеловал тыльную сторону его ладони.

Как же я буду без тебя?

Сатору обнял его; руки подрагивали, будто после продолжительной, тяжелой битвы. Тревога охватила его сердце.

— Ты тоже думаешь об этом? — тихо спросил Годжо.

Гето стиснул его за пояс, едва ли не вжимая в себя.

— Мечтать любой дурак горазд, — сказал он и сменил тему: — Что тебе снится?

— Все по-прежнему. Большие воды… Я вновь видел железных птиц, Сугуру. Они огромны и уродливы, я говорил?

Тихо засмеявшись, Гето опустился вместе с ним на свежую траву.

— Много раз. Говорил, они шумят пуще рек по весне.

Они прислонились к стене дома. Сугуру лег на вытянутые ноги Годжо и благодарно простонал, когда тот распустил веревку, стягивающую густые волосы.

— Они поднимают нас, бескрылых, в небо, Сугуру.

— А что еще?

— Я почти все забываю, ты знаешь, — Сатору досадливо нахмурился. — Из раза в раз одно и то же. Толпы людей заперты в светлых стенах, и я стою посреди самой смерти. Но какое мне вообще дело до убийств, скажи?

Сугуру переплел с ним пальцы и снова прижал руки Годжо к своему лицу.

— Это всего лишь развилки. Ты не обязан подчинять себе каждую.

— Они не дают мне покоя. Порой я не могу думать ни о чем другом. Точно упускаю что-то…

Обхватив за затылок, Гето заставил его наклониться. Он прошептал Сатору прямо в губы:

— Меня. Пока страшишься, ты упускаешь меня.

Целуя с нескрываемым трепетом, Сугуру словно вытягивал все пагубные мысли, и Годжо постепенно расслабился. Они сели удобнее, прижавшись друг к другу, и ни густая ночь, ни темные сновидения больше не могли их потревожить.

***

Каждый день приносил кучу трудностей, но справляться с ними было приятнее, чем посещать чайные церемонии и выслушивать бесконечные заунывные речи о благодати войны.

Сатору все больше привыкал к работе по дому и даже научился готовить вполне сносные блюда. Самим домом занимался Гето — он знал, как заменить дряхлые доски, как защититься от холода и дождя, как обустраивать алтари и, самое главное, ему были знакомы многие заклинатели проклятий. Часто Сугуру выходил за пределы завесы и возвращался в компании двух-трех человек — магов, гонимых тремя головными кланами. Вопреки ожиданиям, Годжо не чувствовал тоски и разрыва настолько же невыносимых и болезненных, как когда был разлучен с Сугуру. Общее дело объединяло их помыслами и стремлениями, и такую жизнь Сатору всей душой полюбил.

Все в доме напоминало об их с Гето связи, даже тридцатисантиметровые руки, отлитые из золота — ладони на алтаре, сложенные в молитвенном жесте. Годжо создавал их по подобию рук Сугуру, не жалея даров, когда-то присланных возлюбленным с охотничьим соколом.

Тяжелая рутина или тихий отдых — Годжо нравилось все.

— Направо, — он закончил оборачивать повязку вокруг глаз и помахал ладонью. — Еще правее.

Гето крикнул ему, скатившись ниже по щипцовой крыше:

— Тогда здесь останется прореха!

Кто-то из помогающих проголосил:

— Принести еще соломы?

— Неси!

Годжо оглянулся и, сложив руки за спиной, сделал шаг. Он поднялся в воздух и плавно коснулся стопами крыши.

— Сугуру, — наклонившись, озорно произнес он, — скоро дождь. Посмотри, какие тучи. Может, закончим на этом?

Гето принял серьезный вид и назидательно покачал пальцем. Его руки были измазаны в глине, волосы завязаны в высокий пучок, но извечная челка так и норовила залезть в глаза.

Они с Годжо больше ничуть не беспокоились насчет одежды: здесь, в скрытом от старейшин доме, не было нужды отличаться от остальных. Можно было носить такие же удобные хакама и рубахи, как и заклинатели, тоже занятые в этот дневной час ремонтом крыши.

— Не капризничай, — сказал Гето и, попросив одного из заклинателей подсобить, принялся закрывать дыру плотно сплетенной рисовой соломой. — Сатору.

Годжо опустился на корточки и с любопытством заглянул ему в руки.

— Подтяни выше стропила. Нужно надежно их закрепить.

— Конечно, — уверенно сказал Сатору и посмотрел в дыру, сквозь которую были видны внутренности молебного зала.

Он поднял голову и, поправив повязку, растерянно уставился на Гето. Как понять, о каких из досок говорил Сугуру?

Сидящие рядом трое мужчин добродушно засмеялись, и Годжо смущенно поежился. Он сконфузился, ожидая скорого пояснения, и Сугуру улыбнулся ему по-особенному ласково и терпеливо.

— Ту балку, — сказал наконец он, указав рукой вниз. — Только осторожно.

— А, — Сатору сложил вместе указательный и средний пальцы и легонько двинул ими, активируя «Красный». — Вот так?

Гето хлопнул его по спине, безмолвно благодаря, и продолжил латать покрытие дома. Заклинатели выполняли его поручения и вкладывались в дело с большой отдачей.

Сатору вдруг подумал, что жизнь стремительно приближается к идеалу, и эта мысль очень удивила его. Все то время, что он себя помнил, Годжо Сатору, рожденный только во имя силы, должен был достигать заранее определенных целей и стремиться к абсолюту. Стоили ли того все эти долгие годы?

Годжо посмотрел вниз. Со двора ему помахала Йоко — лохматая, чумазая девочка, бойкая, как дикий зверек. Остальные дети повторили за ней, принялись размахивать руками и прыгать, радостно голося, просясь на крышу — помогать. Матери сразу угомонили их и завели в дом, на обед.

— Сатору, — позвал Гето. — Не отвлекайся.

Он поглядел в небо, а затем нежно улыбнулся Сатору:

— Ты верно сказал, вот уже дождь накрапывает.

Тогда Годжо коснулся крыши, и капли забарабанили по невидимому куполу, выросшему высоко над их головами. Странно, так Сатору терял энергию быстрее, чем в бою, но безобидное использование техники приносило ему необъяснимое успокоение, будто он был рожден для большего, чем кровопролитие.

Драгоценности молчали большую часть времени, и тишина эта была блаженством. Годжо мысленно благословил ребенка из своего недавнего прошлого — мальчишку, который так долго набирался решимости выпорхнуть из золотой клетки.

— Не нужно, — с благодарностью в голосе сказал Гето. — Лучше иди сюда. Мы тут сами не управимся.

Он подобрался ближе к Сугуру и, закатав рукава, с радостью продолжил работу.

***

«Как хорошо не думать о грядущем», — думал Сатору.

Луна была яркой и большой, и он смотрел на нее, словно видел впервые. Тучи медленно открывали желтый круг, преподнося тайну, которую Годжо никак не мог прочитать. Ему слышалось течение реки в нежном цвете луны, и он не пытался понять, как так получалось. Пока он наблюдал за небом, странная нерешительность охватила все его тело. Ему хотелось подняться, возвыситься…

— Почему не спишь?

Сатору обернулся. Он подождал, когда Гето сядет рядом, и только тогда ответил:

— Почувствовал, что ты скоро проснешься.

Сугуру тяжело уронил голову ему на плечо и вздохнул. Длинные волосы упали ему на лицо, и Годжо заправил пряди ему за ухо.

— Не захотел меня будить?

— Ты бы сказал, что все в порядке, — Сатору поцеловал его в макушку. — И потратил силы, чтобы убедить меня в этом. А я бы все равно не поверил. Я бы утешил тебя в итоге, но еще я хочу, чтобы ты отдохнул.

Он ощутил, как напряглось тело Сугуру, и обнял его за плечи рукой.

— Расскажи.

— Ты слышал все тысячи раз, — тихо удивился Гето. — Зачем просишь?

Годжо взял его за руку и постарался сделать прикосновение очевидным, понятным, чтобы сопереживание перетекло под кожей теплом. Он услышал, как Сугуру на мгновение задержал дыхание, и убедился, что все получилось. Делиться проклятой энергией они научились еще в отрочестве — это было бесполезное действие, и больше крохотной капли передавать не удавалось, но ощущение присутствия обострялось. Сатору любил это чувство и любил дарить его.

— Я никогда не перестану просить, — сказал он.

Гето закрыл глаза. Сатору снова стал наблюдать за небом: тучи медленно заволокли луну и звезды.

— Сугуру? — позвал он.

Тот вопросительно промычал.

— Я знаю, что тебе снится, и знаю, что бы ты мне ответил, если бы я спросил. Могу предположить и представить и без Драгоценностей. Ты столько раз рассказывал мне. Не могу понять, чего ты боишься сейчас.

— Мне кажется, ты спрашиваешь не просто так, — сказал Сугуру.

Годжо тихо рассмеялся. Он ощутил приятное изумление оттого, что Драгоценности прозвенели в разуме трогательным предчувствием, а не привычной тревогой.

Кажется, я и правда тебя знаю лучше, чем самого себя.

— Тебя не провести, — сдался он, прижавшись теснее. — В последнее время, когда тебя одолевают кошмары, я использую самадхи.

Сугуру вдруг щипнул его за бок, и Годжо извернулся змеей, зашипев.

— Что ты творишь!

— А ты что творишь? Не делай так больше, Сатору.

— Я делаю, что хочу!

— Не кричи, всех разбудишь…

Сатору замолчал и обиженно глянул на него исподлобья. Гето тяжело вздохнул и погладил его по голове. Под глазами его залегли темные круги, за последние три дня он ни разу не спал достаточно. В груди у Годжо защемило.

— Ты же знаешь, что твоей самадхи нельзя делиться, — нежно укорил Сугуру. — Ты только впитываешь вред.

— Я контролирую технику, — уверил Годжо. — Твои кошмары приходят так редко, а когда приходят, не длятся и часа.

— Я не собираюсь смотреть, как ты мучаешься после их поглощения, — нахмурился Гето. — Вот почему ты бываешь таким сонным! Дело не только в Драгоценностях?

— Оно того стоит.

— Почему ты не спросил меня? Ты же всегда…

Годжо прикрыл его губы ладонью, и Сугуру удивленно умолк.

— Потому что знаю, что ты бы отказался. Я же сказал, терпеть не могу тратить время, когда дело касается тебя.

Он видел, как очевидно блеснули глаза Гето, и радость разлилась в его душе теплом. Сугуру погладил его руки и покачал головой, но он не был разочарован — Сатору прочитал это по его ясному взгляду.

— Я никогда не смогу вспомнить, скольких убил на поле боя, — просипел он.

Годжо мягко притянул его за затылок и поцеловал в уголок губ. Бесконечность потекла по его рукам к Гето, и тела обоих на время утратили всякий вес. Сугуру тихо охнул и крепче схватился за плечи Годжо, а тот обхватил его руками, обняв.

— Посмотри вниз, Сугуру, — сказал он. — Весь мир у наших ног.

Гето возвысился вместе с ним, и он не боялся упасть. Его доверие пьянило.

Убежище с огромной высоты предстало самым безопасным и умиротворенным местом.

— «О, драгоценность», — зашептал Сатору заклинание, — «освети мне путь к цветущему лотосу. Я приму его всем сердцем. О, драгоценность…»

Сугуру переплел с ним пальцы и задышал ровно.

***

К концу своего третьего года убежище обрело совершенно надежный вид, а людей в нем прибавилось. На три десятка заклинателей приходилось пять просторных хижин и одно главное здание, которое Сугуру приспособил под храм. Вера возрождала надежду в людских сердцах даже в такие темные времена.

Однако не все шло гладко. Приходилось думать о неизбежной зимовке, заранее готовить припасы и каждый день проверять границы отлично скрытой завесы, которую Гето и Годжо обновляли по очереди. Сатору знал, что против пары-тройки опытных шаманов такой барьер устоит, но он не мог рассчитывать на его крепость в случае большого натиска. Скрывать переживания на этот счет от Сугуру было просто невозможно, да и не старался Годжо что-либо скрыть: они ночевали в одной комнате, ничем не разделенные, цельные. Гето всегда слышал его дыхание и ощущал тихо подбирающиеся кошмары.

Сам Сатору называл их дурным предзнаменованием; у него накопилось достаточно поводов доверять своему чутью. Впервые он чувствовал настоящую ответственность за человеческие жизни, а не ту, что тащил на себе мертвым грузом, пока являлся наследником клана.

— Сатору, ты сильнее страха, — говорил ему Гето.

Что ты еще мог сделать?

«Не убивать», — думал Годжо, сидя с ним у молитвенного алтаря. Дышалось свежими цветами и сыростью, предвещающей дождь. На улице была до того ясная погода с самого утра, что ни облака было не видно на чистом небосводе.

— Тебе и так была ненавистна стрельба, — сказал Сугуру и, не получив отклика, извинился: — Зря я так, прости. Сатору, ты увидел один из самых далеких путей…

— Почему тогда он явился мне? — вздохнул Годжо.

Сугуру не верил в исполнение этого предчувствия, и понять его можно было без особого труда. Годжо давно бросил уповать на Драгоценности и обращался к ним лишь в далекой перспективе, вслушивался только в самые широкие дороги, в которых изменения были минимальны. Это были огромные пространства, подобные не рекам — морям и небу. Он по-прежнему был слеп, но видел, что Сугуру и семья живы, пока он держится миротворческого пути, и это успокаивало его.

Гето молча его обнял. Весь день стояла ужасная жара.

По весне, в миг, когда Сару вышла из берегов, Годжо проснулся с ощущением терпкого железа во рту. Он потер слипшиеся после сна глаза, провел пальцами по сухим губам: нестерпимо хотелось пить.

— Ты так и не выспался, — обеспокоенно сказал Сугуру, подав ему пиалу воды.

Годжо сел на циновке, потер лоб и оглянулся. В нос ударил пряный запах разряженного воздуха.

— Будет дождь, — кивнул ему Сугуру.

«Как странно, — подумал Сатору. — Но несовпадений куда больше». Это его немного успокоило.

— Я должен был проснуться в поту, — усмехнулся он, сделав глоток холодной воды. — Я видел, как навредил тебе, — он демонстративно помахал ладонью у своего лица. — Но у тебя и так есть этот шрам…

Жидкость приятно охладила тело.

— Кого ты пытаешься обмануть, — нежно укорил его Гето. — Несоответствие доходит до минут, если не секунд.

— Тут ты прав, — сказал Годжо и потер глаза. — Ничего не будет, потому что ничего не случилось.

Сугуру сел напротив и провел ладонями по его напряженным плечам. Черное льняное одеяние, подвязанное широким поясом песочного цвета, красиво оттеняло его кожу. На открытой груди проглядывались окончания острых, больших шрамов — следов от смертоносных лезвий. Годжо поддел пальцами воротник кимоно и с нажимом провел по коже, жадный до тепла и тела, и души.

— Зачем ты так упрямо представляешь себе опасности? — спросил Гето, наклонившись к нему.

— На то не моя воля, — Сатору улыбнулся, почти касаясь его губ своими.

Длинные волосы под рукой казались ему шелком. Близость Сугуру внезапно оглушила его, одурманила, и к этому непреодолимому чувству никогда нельзя было привыкнуть: Гето был всюду, теплый, понятный, живой. Что могло быть прекраснее?

— Ты поощряешь, — прошептал Сугуру, целуя его в щеку, — избираешь сразу все. Я не отдам тебя им.

— Твоя смелость меня будоражит, — выдохнул Годжо, придерживая его за бедра, когда тот навалился сверху.

Сугуру улыбнулся:

— Там, где ты, буду и я. А ты будешь понимать меня, о чем бы я ни думал.

Сатору осознал, что в этих словах заключалось все: жизнь, страдание, смерть и посмертие.

— Как я люблю смотреть на тебя, — сказал он, обхватив ладонями лицо Гето.

Он знал, что Сугуру уловит истинное значение этого незатейливого признания. Смотреть для него значило видеть целиком: тело, дыхание, страхи и искривления души, самое прекрасное и самое затаенное. Порой Годжо ощущал себя не человеком, не диким зверем, даже не рабом провидения, но чем-то, чему не было еще дано названия и вряд ли когда-то будет. Сгусток грязи, темный океан — слепое Нечто. Должен ли он был учить своему пути людей? Какое самомнение! В детстве он был в восторге от одной мысли о верховенстве над массами. И все же, как бы ни признавал уродство нутра, он чувствовал свое роковое везение — оно расцвело во встрече с Сугуру. Тот погружался в Нечто без тени страха и понимал его, как никто другой.

— Крепкий сон бы успокоил твои сомнения, — сказал Гето, а сам спустил с плеч Сатору одежду.

Годжо гортанно, тихо рассмеялся ему в шею и глубоко вздохнул.

— Жаль. Теперь я точно не смогу уснуть, — притворно огорченным голосом пожаловался он.

Сугуру надавил на его грудь, и Годжо лег.

В единстве с Гето он был нормален и ничем не отличался от других людей. Помимо причин, назвать которые у него не хватило бы времени всего мира, он любил Сугуру и за это, и открывался перед ним целиком. Ни одно живое существо не видело Сатору таким уязвимым и не касалось всего его тела в невыносимой жажде добраться до души. Это нынче правило неприкосновенности не представляло из себя ничего путного, но создавалось оно не просто так: изначально на Шесть Глаз, передающиеся в роду как свойство тела, велись непрекращающиеся покушения и попытки овладения.

— Голова кругом, — посмеялся Гето, вцепившись в бока Сатору.

Тот выгнулся и с наслаждением зажмурился.

Правда же?

Годжо обхватил руками его голову. Каждая нотка чужого запаха была вызубрена им наизусть. На мгновение оглушительный звон Драгоценностей стал чувственным и как никогда безобидным, и Годжо поддался ему, повторяя слово в слово то, что предстало его Чувству.

— Я свожу тебя с ума, Сугуру?

Гето удивленно посмотрел ему в глаза, затем ласково улыбнулся и прошептал:

— И этим даришь мне покой.

Годжо различил томительное обожание в его взгляде, и сердце его сладостно содрогнулось. Таков был правильный ответ.

Дождь лил все утро, не переставая. Как бы ни хотелось остаться дома, Годжо заставил себя подняться и выдвинуться в путь. Проводив Сугуру, он переговорил с охотниками, недолго подурачился с детьми, а потом направился в противоположную от убежища сторону, прикидывая, как быстро получится покончить с делами на сегодня.

Путь до нужного места занял у него почти весь день. Он отлавливал опасные проклятия неподалеку от небольшой деревни, населенной не-магами, и собирался вернуться до заката. Небо было затянуто тучами, и это понравилось Годжо: самая ясная и большая тропа, которая являлась ему не раз, говорила ему, что пасмурная погода сменится приветливым закатом.

На обратной дороге ему встретился косяк лошадей. Зная, что к необъезженным нельзя приближаться, Годжо отдалился и выдержал приличное расстояние, чтобы не разозлить жеребца. Все шло хорошо, и Сатору заставил себя замедлиться. Предчувствие пронесло дрожь сквозь его руки. Не успел он добраться до пролеска, как шум взревел у него в голове.

Годжо обернулся, скинув с плеча кожаный мешок с припасами. Увиденная жестокость подавила его спокойствие: конь, повалив молодую кобылицу, бил копытами в ее грудь. Рассеклась плоть, трава окропилась кровью.

Предсмертное ржание лошади. Он уже слышал это. Или не слышал? Сатору сделал шаг вперед. Он понял, что это и есть оно: предзнаменование. Но такого прежде никогда не случалось! С тех пор прошло столько лет… Неужели он неверно истолковал свое предчувствие?

«Проклятье, — подумал Годжо, не находя в себе сил двинуться, — что случится?»

Драгоценности играли с ним? Тогда он был всего лишь эксцентричным юнцом, понятия не имеющим, как опасны могут быть предстающие Чувству пути.

Лошадь, не принятую в косяк, жеребец забивал копытами. От этой гибели не зависела его жизнь, не облегчался его голод. Природная жестокость, с которой приходилось мириться, взыграла новыми красками. Сатору подумал: почему он увидел это именно сейчас? Он хотел было подоспеть, спасти, исправить этот путь, но тело его не шевельнулось. Так явственно перед ним расстелилось будущее в форме настоящего, что он увидел вместо содрогающегося тела кобылы охладевший человеческий труп: это была девушка. Знакомое лицо.

Косяк двинулся в сторону деревни и скрылся в расплавленной тучами красноте горизонта.

Моя дорога ведет к тебе.

Сатору ринулся в лес. Он бежал так быстро, что легкие обожгло, скрутило тревожными тисками, воздуха не хватало. Бесконечность оберегала его тело от хлещущих веток, но Годжо предпочел бы, чтобы хоть одна больно ударила по лицу — отрезвила. Справа захрустел хворост. Сатору замедлился, вгляделся в лесную чащу и увидал чей-то хрупкий силуэт.

Он услышал, как проламывается хребет. Стрела вонзилась в мышцы. Запах смерти ударил Годжо в нос, подобный металлической вони крови. Так не должно быть. Это нужно предотвратить!

Он бросился к замершей фигурке и, оказавшись рядом в мгновение ока, на лету поймал несколько стрел. С помощью Бесконечности он поднял за шкирку взвизгнувшую девушку, будто та ничего не весила, и взмахом руки остановил новый поток.

— Сиддха! — воскликнула она, пытаясь ухватиться за его руку. — Мой брат, младший брат… Там отец… Помоги!

— Ако! — прогремел мужской голос. — Паршивка! Живо беги сюда!

В мыслях вспыхнуло пламя. Годжо пошатнулся, ужаснувшись предчувствию, и взмахнул рукой, послав стрелы обратно. Слух Драгоценности вбил в его уши чей-то предсмертный хрип. На мгновение Годжо замер. Неужели он промахнулся?

Сатору посмотрел в лесные тени и различил мужской силуэт, схватившийся за горло.

Костер догорит, останется один только пепел.

Нет, это был вовсе не промах.

Годжо коснулся лба девушки большим пальцем, и та обмякла, погрузившись в мгновенный сон. «Красным» он спалил убитого стрелка, а затем, путая следы, продолжил путь. У него не было времени задуматься о том, что совершил.

Спустя час вдали показалось убежище и высокий столб кучерявого, черного дыма. Годжо сделал последний рывок и прорвался через завесу. Невпопад он порадовался тому, что, возможно, стоит добавить к завесе, непроходимой для незнакомцев снаружи, еще и свойство, запрещающее покидать захваченную территорию. Сатору не позволил себе развить эту мысль; она была слишком жестока.

Люди собрались у храма, и в их напряженных фигурах, в запахах, в мельчайших деталях Сатору уловил скорбь.

Кто-то с болезненным благоговением позвал, заметив его:

— Сиддха! Учитель!

Годжо резко остановился. Жизнь замелькала у него в голове бесконечной чередой троп, и на мгновение он словно погрузился в туман, заглянул внутрь себя. Запах гари. Смерть. Они сжигали уже мертвого.

Годжо вручил бессознательное тело одной из женщин, окинул взглядом людей и быстро понял, с кем тут прощались.

— Ямаэ? — спросил Сатору.

— Он самый, — кивнул один из стариков.

— Что произошло? Где?..

— Хозяин еще не вернулся, — всхлипнула Ширакава, прижав ладонь ко рту. — Но Ямаэ-сан, кажется, все-таки служит трем кланам. Хозяин велел помогать друг другу, ждать вашего возвращения, но мы… Сиддха, прости нас…

Все склонили головы, как провинившиеся дети. Годжо стиснул кулаки.

— Зачем мальчик ушел так далеко? Кто его принес?

— Мы видели знамена клана Годжо, — крикнул кто-то. — Заклинателей, которые перешли на службу к ним. Ямаэ-чан побежала следом… Мы не знали, что делать! Нашли вблизи двоих, они лежат там.

— Может, не стоило убивать… — замялся кто-то.

— Не стоило?! Они снова явятся!

Суждение это было ошибочным, Сатору знал. Это была случайность — никто бы не смог отыскать убежище намеренно, по крайней мере, не сейчас. Еще не время.

Случайность! Все пути были ею.

Годжо щелкнул пальцами. Костер ярко вспыхнул и тут же погас, оставив после своих беспощадных языков один пепел. Заклинатели отступили подальше. Сатору снова оглянул их — никто на самом деле не знал, для чего мальчишка выбрался так далеко за пределы завесы. Было приказано не покидать безопасную территорию без сопровождения.

Это — мир, принесенный несвободой? Сатору мог просто заблуждаться. Всех спасти нельзя, он начал со страхом вглядываться в очертания очевидного.

— Расходитесь по своим делам, — как можно спокойнее сказал он. — С хозяином я поговорю сам. Такого больше не повторится.

— Прости нас…

— Прости!

Годжо развернулся и направился к храму. Он ни секундой больше не мог выслушивать эти причитания.

Весь вечер до поздней ночи он прождал Сугуру в покоях. Не слышать, не видеть, не чувствовать — он закрылся от настойчивого пульса Драгоценностей и сидел в полной тишине, зная, что с телами убитых люди разберутся сами.

Войдя, Гето тихо прошел к циновке и опустился на колени. Он был обманчиво спокойным.

— Сатору.

— Не успел, — гулко вздохнул Годжо, стягивая с головы повязку, — я опоздал. Мне…

— Снилось это. Знаю. Но не в подробностях.

— Все равно.

— Ты не видел его смерть.

— Но я видел чью-то, — процедил Сатору. — Я бы хотел не забывать. Видеть все. Дороги перепутались… Нет способа понять, как далеко я вижу.

Он заставил себя прекратить действие Бесконечности, и только тогда Гето коснулся его руки.

— Похороним мальчика. Я этим займусь.

— Неужели тут небезопасно?

— Хватит. Он сам вышел за пределы границы.

— Значит, надо расширить завесу.

— Он знал, что я иду за его отцом. Мне не следовало кому-либо рассказывать. Это ребенок, Сатору, ты не можешь судить себя за его безрассудство.

— Почему они не присматривали за ним как следует?

— Потому что так случается!

Годжо поднял взгляд. Сквозь полумрак комнаты на него смотрели темные, серьезные глаза, усталые и злые. Сатору вспомнился агрессивный отблеск ненависти, который он застал в далеком прошлом, когда Сугуру все еще служил воином отца.

— Я разберусь с этим, — сказал Гето и попытался подняться.

Сатору схватил его за руку.

Я имел право ненавидеть…

— Постой, — произнес он. — Не делай ничего.

— Отпусти.

— Нет. Останься со мной. Ты не мыслишь здраво…

— Раз ты не хочешь с этим покончить, это сделаю я! — Гето одернул руку и быстро поднялся.

Сатору оторопело уставился в пол. Драгоценности пронесли вспышку чужой ярости сквозь его тело, как зимний ветер — колючий холод.

— Сильный убивает ради выживания, — прошептал он, проведя ладонью по лицу. — Твое намерение бессмысленно.

— Знаешь, ты был прав тогда, в детстве, — выплюнул Гето. — Я сглупил! Что ты предлагаешь? Это может повториться, если мы ничего не предпримем. Мы даже не знаем, почему Ямаэ-старший солгал нам! Я ведь шел за ним…

— Нет смысла в этом разбираться. Нас настигла смерть.

— Мы не можем вечно охранять этих людей, Сатору!

Годжо вздрогнул.

А меня ты чувствуешь? Там…

— В убийстве нет никакого смысла, — сказал Сатору строго. — Ничего не изменится.

Он выжидающе посмотрел Гето в глаза. Сугуру безвольно уронил руки вдоль тела. Он снова сел на колени и склонился, опустил голову Годжо на плечо и мелко задрожал, но не плакал, только беззвучно мучился.

— Не ходи никуда, — прошептал Годжо, ведя рукой по его затылку. Он обнял возлюбленного и прижался губами к его виску. — Останься.

Он слышал и ощущал, что сердце Гето билось быстро и неровно.

— Прости, — прохрипел Сугуру, коснувшись ладонями его лица. — Я не должен был говорить тебе таких ужасных вещей. Ты доверился мне, и в итоге… О, Сатору, прости меня!

Годжо невесомо поцеловал его в щеку.

— Я не злюсь.

— У тебя дрожат руки, — заметил Сугуру, посмотрев ему в лицо.

На лице Сатору проступила пустая улыбка, и Гето правильно понял ее. Черты его лица заострились, взгляд потемнел от переживания.

— Что случилось?

Годжо мотнул головой:

— Ничего.

Сугуру взялся за его шею, погладил большими пальцами челюсть и заглянул в глаза с невыносимой мольбой:

— Скажи мне.

Сатору почувствовал ком в горле. Заговорил он с трудом, вынуждая себя.

— Старшую сестру Ямаэ… Нашел ее в лесу. Она побежала за братом. Я ощутил, что это был их отец, но почему он стрелял? Если бы он не выстрелил, я бы не стал, — он отстранился, сожаление наконец поглотило его ледяной волной. — Или это не имеет значения? Сугуру, что я наделал…

Гето ничего ему не сказал. Он молча обнял, молча поцеловал и нежно подтолкнул, заставив лечь. Он накрыл Годжо своим плащом и сам опустился рядом, прижал голову Сатору к своей груди.

Всю ночь Годжо слушал, как душа Сугуру оплакивает его раскаяние.

***

Он был разбужен тихими голосами, но так и не понял, реальны ли были все эти услышанные слова, или Драгоценности снова приоткрыли ему несбыточно-возможное.

Годжо скинул с себя теплый мех, потянулся, широко зевнув, и помял пальцами виски. Голова невыносимо болела. Сатору глубоко, сосредоточенно вздохнул и сел. Многоликий сон рассеялся ручьями по его памяти, оставляя за собой только чудаковатый, неприятный осадок.

Так все и было, слышал он. Каждый раз случалось одно и то же.

Поднявшись, он накинул льняной халат на голое тело и запахнулся. Пара ярких солнечных лучей проскользнула через окно в покои, и Годжо, щурясь, засмотрелся на свет, вдруг отыскав в нем нечто для себя новое. Когда в последний раз он с полным спокойствием наблюдал за такими простыми вещами?

Резко отодвинулась створка. В полумраке Сатору обернулся к тому, чье присутствие ощутил, едва проснувшись.

— К тебе там гостья, — сказал Гето.

Губы его плавно изогнулись в улыбке. Только вопрос начал зарождаться на кончике его языка, как Годжо озвучил его сам:

— Хочешь узнать, нездоровится ли мне?

Сугуру пожал плечом, и жест этот умилил его.

— Давно ты не пользовался Драгоценностями ради забавы, — сказал Гето. — Так нездоровится тебе или нет?

Годжо усмехнулся:

— Все стало хорошо, когда ты вошел сюда.

Сугуру подошел, тронул его за руку и накинул на плечи тяжелый, теплый плащ. Он стал бережно оборачивать белую ленту вокруг глаз Годжо.

— Головная боль будет преследовать тебя еще очень долго, если окончательно не перестанешь дурачиться. Используй самадхи по назначению.

— Так можно помереть от скуки.

Гето пожурил его:

— Драгоценности утомляют тебя.

Сатору немного откинул голову, ластясь, наслаждаясь теплом его рук.

— Мне лишь кажется это забавным…

— Я знаю, зачем ты это делаешь, Сатору, но ты не можешь уследить за всем миром. Прекращай.

Годжо тихо вздохнул. В такие моменты он был готов поверить в существование своей судьбы — Сугуру ею был.

— Ты прав. Прости.

— Иди встреть ее. Она ждала с самого рассвета, когда ты проснешься. Я сказал, что не стану будить тебя в такую рань, — он легонько щелкнул Годжо по носу. — Не смейся.

— Я не над тобой смеюсь.

— Иди.

Одевшись как подобает, Сатору мазнул губами по щеке Гето и вышел из покоев. В молебном зале уже было несколько человек, и все как один радостно улыбнулись и поздоровались.

— О, Асано, — Годжо махнул рукой, — с добрым утром. Уже вернулся?

Мужчина сложил ладонь к ладони и еще больше разулыбался:

— И тебе доброго утра, господин. Охота выдалась удачной. Не желаешь взглянуть?

— Позже. Спасибо за труд!

Сугуру вышел следом и сразу направился к алтарю. Тонкий запах сандала наполнил зал, и Годжо бросил взгляд через плечо: Гето сел перед людьми и завел непринужденную беседу. Они смотрели на него с обожанием, как на отца, так, как родственники смотрят на главу клана, но Сатору ничуть не пугало это благоговение. Оно было спокойным и ранимым. У людей была причина любить.

Выйдя из зала, Годжо увидел сидящую на крыльце девушку и позвал ее тихим голосом:

— Ако, я заставил тебя ждать.

Та вздрогнула и вскочила. Деревянная чаша в ее руках, накрытая зеленой тканью, показалась Годжо знакомой. Или то, что было в ней?

— Сиддха, здравствуйте, — смущенно произнесла она, и голос ее задрожал. — Я вовсе не заметила, как пролетело время…

Она тяжело вздохнула и низко свесила голову. Годжо ждал, понимая, что торопить ее было бы грубо. Он предчувствовал то, о чем она хотела поговорить, и знание это внушило ему тягучую, острую печаль. Неизбежность — вот что он ощутил.

— Вы спасли меня, — сказала девушка и протянула ему чашу.

«Но не моего брата»: она бы ни за что не позволила себе даже подумать об этом. Годжо, приняв подношение, смиренно улыбнулся ей. Неизбежность…

— Хозяин помог правильно похоронить брата, — всхлипнула Ямаэ. — Вы спали, и никто не решился потревожить ваш сон, а я пришла сюда… Простите.

Бедное дитя!

— Не извиняйся, — утешительным тоном сказал Годжо.

Он специально не обратил внимания на тяжелый запах гари, ударивший в нос. Уже зная о содержимом чаши, он все равно спросил:

— Что ты принесла мне?

Девушка зарделась.

— Это земляника. Хозяин сказал, вам нравится все сладкое.

Во рту пересохло. Снова и снова зазвучал, звеня, словно драгоценные украшения, один и тот же исход: почему ты так любишь…

Что же это было за слово? Откуда оно пришло — из прошлого или будущего? Ягоды… Какая нелепость.

— Спасибо, — Годжо заставил себя отозваться мягко. — Я ценю твою благодарность.

Плечи Ямаэ утратили напряжение и опустились. Сатору на секунду прикрыл глаза, спрятанные лентой, и пропустил в себя предчувствие, которому не было ни начала, ни конца.

— Не хочешь ли помочь с молебном? — спросил он, шагнув в сторону.

Девушка, дрожа от оказанной чести, — ей было всего пятнадцать от роду! — энергично закивала и прошла в зал, но прежде поклонилась, сложив ладони.

Сатору смотрел ей вслед, мысли его осели на далекое дно разума бесполезной трухой. Он сунул руку под ткань, взял несколько небольших ягод и отправил их в рот.

Сугуру перехватил его хмурый взгляд — казалось, даже повязка не была ему препятствием. Он нежно улыбнулся и почти незаметным наклоном головы позвал присоединиться, вернуться в комнату. Годжо шагнул вперед. Сладкий сок стек по горлу и остудил его внезапную жажду.

Годжо вслушивался в ровный голос Сугуру, но разумом находился вовсе не в молебном зале. Ему вспомнился разговор, состоявшийся с отцом Йоко накануне гибели младшего Ямаэ.

— Неужели мы не будем сопротивляться? — спросил мужчина. — Три клана придут по наши головы… Кем мы станем, если оставим это без внимания!

Сатору отвечал ему:

— Милость дарует любое живое существо, пока в нем живет сострадание.

Вопреки волнению, он стал еще больше уверен в своей правоте. Что могло принести еще одно убийство, кроме длинной цепи кровавых расправ? Позволить Гето утратить веру в благодетель он не мог, и потому в этот спокойный час, слушая молитву вместе с жителями убежища, Годжо поклялся себе, что, если Сугуру усомнится в свете своего сердца, проживет страдание за двоих.

***

Следить за временем становилось все труднее. Порой Сатору осознавал себя вездесущим, раздробленным на тысячи осколков — вперед вдоль миллионов дорог, назад в густой туман прошлого. Простые вещи и явления, не вызывающие ни у одного человека интереса, удивляли его своей очевидно-удивительной глубиной.

Он вдруг понял, что уже который год не видел в руках Гето оружия. Знание это временно поразило его так, как ураган расшатывает хлипкие постройки. Он ощущал, что в этом нет никакого постоянства. Любой собственный шаг, невольно произведенный звук и движения, которыми он тянулся к Сугуру жадно и отчаянно, превращались в источник бесконечного переживания. Драгоценности ли давали ему силу менять события? Вздор. Это был сущий соблазн, которым Сатору даже не мог воспользоваться на благо. И тогда начала зреть, наливаться уверенностью мысль, с каждым днем все сильнее захватывающая его; вскоре Годжо был поглощен ею, пропитан, как берега океанов пропитываются стойким запахом горькой соли. Не он владел своим намерением, но намерение стало во главе всех его стремлений.

После молебна, исправно устраиваемого Сугуру раз в семь дней, Годжо позвал его на важный разговор. Он волновался, не зная, как правильно объясниться, но молчать более не мог. Жизнь, о которой он когда-то и мечтать не решался, могла ускользнуть от него и обернуться чистым злом, — Драгоценности выдавали бессчетные дороги, но о бедах никогда не лгали.

— Ты же знаешь, что Тайра не пощадили даже монахов из храма Тодай, — сказал Сатору, сжав его ладони. — Я не могу сидеть сложа руки.

— Пока кланы не выступили против нас первыми, мы не должны объявлять им войну, — спокойно произнес Сугуру и повел Годжо вдоль дома, к тени. — Сегодня так солнечно. Где твоя повязка?

— Я вообще не хочу войны, — вздохнул Годжо, закрыв слезящиеся глаза.

У Гето всегда была с собой чистая лента — он носил ее на руке. Отмотав ткань, Сугуру стал оборачивать ее вокруг головы Годжо и заговорил:

— Как и я. Даже если твои сны пророчат нечто страшное, что мы можем предпринять?

— Придумаем, как укрепить завесу, научим людей обороняться, — ответил Сатору и бегло поцеловал грубую ладонь. Он посмотрел наверх. — Пора, к слову.

Гето кивнул и отошел в сторону, чтобы не мешать. Не успел Годжо произнести заклинание, как из-за угла выбежали дети: они всякий раз торопились понаблюдать за растущей завесой.

Сатору велел детворе внимательно смотреть, сложил печать и проговорил нужное заклинание. Тотчас по небу расплылось темное полотно, мерцающее полупрозрачным серебром; дети радостно заохали. Годжо нравилось их развлекать, и он каждый раз придумывал что-то новое. В этот раз он незаметно нашептал легкое заклинание вдогонку, и вдруг воздух загустел, поднялся легкий ветер и задребезжал гром. Дети испуганно-восторженно завопили и всей дюжиной спрятались за Гето.

— Дождь! — воскликнул мальчик и вытянул ладонь, ловя изморось.

Сатору подошел к Гето и, сделав вид, что не заметил строгого взгляда, пощелкал пальцами. Завеса посветлела, пропустив яркий солнечный свет. Лучи, пронзая крохотные капли воды, извлекали в воздух искрящееся сияние. Девочки засмеялись; кто-то начал дразниться, распевая задорные строчки, и мальчишки поддержали нестройный хор тоненьких голосов, выглядывая из-за складок черного кимоно Гето.

— В час лошади прольется дождь, деревня встречает большую весну! — Йоко весело запрыгала вокруг двух шаманов, придерживая подол длинной юбки. — Синее небо чур не тревожь, король-лис отводит на свадьбу жену!

Сатору покачал головой с намеренным недовольством, а Сугуру терпеливо улыбнулся. Закатав широкий рукав кимоно, он по-отечески потрепал по голове одного из ребят и мягким тоном отослал всех на другую сторону большого двора.

— В другом мире я бы без всяких преград был твоим, — горестно вздохнул Годжо, помахав убегающим детям.

— Другие миры принадлежат другим нам, Сатору, — усмехнулся Гето и погладил его по предплечью, задирая рукав белой рубахи. — К тому же, вопреки всяким порядкам, ты уже провел нам церемонию.

Сатору смущенно икнул и возразил:

— То было целых пять лет назад! Я был впечатлительным юношей, и ты совсем вскружил мне голову.

— Как угодно, — Гето пожал плечами и довольно ухмыльнулся. — Я ни о чем не жалею.

— Сугуру! Разве я сказал, что жалею?

Шутливо бранясь, они поднялись в дом и направились в свои покои через молебный зал, но прежде Годжо зажег курительные свечи и расставил их у алтаря. Пряный запах успокаивал его — Сугуру пах точно так же.

— Что же ты решил? — напомнил Гето, остановившись у фусума.

Сатору повел ладонью, собирая тонкий дым, и отрывисто выдохнул.

— Только не пререкайся со мной, — сказал он и прошел в комнату, отодвинув створку.

Гето удивленно приподнял бровь и последовал за ним.

— Обучить людей мы сможем, а вот завеса… Это простая техника, что мы можем с ней поделать? — Сугуру нахмурился. — Поддержание внешней неприступности и так выматывает нас обоих. Что ты задумал?

— Слушай внимательно, вот, что я знаю: дом Фудживара будет править из тени, — сказал Годжо, сев на пол. — Тем временем отец продолжит гонения на заклинателей. Я чуял и слышал… Есть варианты настолько разнящиеся, что нет смысла угадывать правду, но иногда я вижу так ясно, что не могу даже осмелиться оспорить Драгоценности. Люди кричали так громко…

Гето взял его за руку.

— Я почти не помню, чтобы ты хоть раз был настолько уверен.

— Впереди бесконечные битвы. Люди затеяли войну, Сугуру. Хотел бы я остановить их — но не могу!

— Мы не можем выбрать одну из сторон, — кивнул Гето.

— Разумеется, — сказал Годжо. — Пока льется кровь, никто из них не прав. Рано или поздно Тайра падут, не-маги выберут своего тирана.

— А шаманы?

Годжо промолчал.

— Сатору, раз решил быть со мной откровенным, будь откровенен до конца. Что нас ждет?

— Кровопролитие. Я не видел ничего, кроме этого. Обычно я чувствую так много разного, но теперь… Не знаю, как быть.

Сугуру сосредоточенно кивнул.

— Только сегодня Ширакава рассказал, что Тайра ушли на запад, — поделился он и сел напротив. — Я просил его наведаться в столицу, хотя и без его подтверждения был уверен, что в Хэйан ни одного приверженца Тайра больше не осталось. Он также сказал, что о нас все чаще справляются три клана… Возможно, дело в столкновении прошлого месяца. Ямаэ был хорошим бойцом. Но что нам делать, если война всех со всеми неизбежна? Может, стоит найти новое пристанище… Но мы сменили уже три места и все равно вернулись к Сару! Как ни крути, именно здесь безопаснее всего.

— Так и есть, в других местах нас бы уже отыскали, — сказал Годжо. — Я видел это.

Он сжал ладонь Гето и сказал вкрадчиво, словно доверял тайну:

— Мы сильнейшие, Сугуру. Однако наша семья велика, и мы в ответе еще и за нее.

Годжо заглянул в темные глаза и различил в них спокойную ясность. Сугуру понимал его переживания.

— Я почерпнул во снах кое-что. Думаю, это нам поможет, — он прижал его ладонь к своему лбу. — Я узнал, как извлечь Глаз.

Сугуру сразу одернул руку и испуганно, шумно вдохнул. Он возмущенно произнес:

— Ты, верно, сошел с ума!

По его реакции было понятно, что он ожидал чего угодно, какой угодно просьбы, но не такой крайности.

— Послушай, — поторопился продолжить Сатору и снова взял его за руку. — Во снах… Я видел, как избавляюсь от него.

— Даже не думай!

— Если извлечь Глаз, я останусь невредим.

— И что ты сделаешь с ним? Отдашь старейшинам в обмен на безопасность нашей семьи? Как бы то ни было, даже если они сдержат слово, эту силу применят против нас. Сатору…

— Может, мы и погибнем, — пылко перебил Годжо, — но это не станет концом. Не отвергай мое решение. Кажется, я нашел ключ к вечности, Сугуру. Для нас с тобой.

Сатору почти слышал, как зарождается и погибает посреди горла Гето сухой крик: это было ненавистное понимание, озарение, которое открывало перед обоими дорогу, окропленную великими тяготами. Сугуру обхватил его лицо ладонями и четко, внятно произнес:

— Вечность — проклятие. Мы должны стремиться выйти из порочного круга, а ты предлагаешь замкнуться в нем навсегда. Сатору, я не могу принять этот путь.

Годжо стряхнул с себя его руки и отстранился. Разгневанный, он выпалил все, что тревожило до сих пор его сердце:

— За твою голову объявлена награда! Как ты не понимаешь? Когда я не различаю знамений от бредовых видений, ты сам будишь меня. Это заходит слишком далеко. Ты хочешь, чтобы я смиренно наблюдал твою смерть, но я не смогу. Ни твою, ни наших людей. Даже не проси.

— Ты просишь меня о том же.

Я никогда не держал на тебя зла, Сатору.

Годжо стиснул зубы. Ему нечем было крыть.

— Ты истово веришь в нашу погибель, — сказал Гето и подобрался вплотную. — Она возможна, и она также неизбежна.

Он притянул Сатору ближе, надавив ему на затылок, и заставил склонить голову к своему плечу.

— Отторгнув Глаз, ты навредишь себе, — продолжил Сугуру и поцеловал его в макушку.

— Нет, — Годжо уперся ладонями ему в торс. — Это шаманы дали Глазу такое громкое имя, а не я. Он не дарует мне силу, наоборот, он не дает мне применить ее на полную мощь. Я просто позабуду чувства одно за другим. Это всего лишь тело.

— Но это твое тело! — разозлился Гето.

— Ты знаешь, как оно тянет меня ко дну, Сугуру. Прошу, соглашайся. У меня будет много времени. Мы вернемся друг к другу, если не в этот миг, то в лучшем из миров.

Гето провел пальцами по его лохматым волосам. Он молчал, обдумывая отчаянный ход, и Сатору не смел торопить его.

— Ты сказал, мы не можем вечно стоять на защите этих людей. Можем, Сугуру. Я еще… — он заставил себя признаться: — Я не готов прощаться.

— Меня пугает эта идея, — сказал наконец Гето, а затем беспомощно вздохнул. — Ты прекрасно знаешь, что я боюсь не меньше, но уж точно не своей смерти.

Годжо постарался успокоить дыхание.

— Еще столько можно сделать. Мы с тобой добьемся мира, не пролив ни капли крови. Я должен попытаться… Умоляю, пойми.

Жизнь стремится к будущему, но смерть предвещает его.

Сатору снова и снова обдумывал свое предчувствие, но не мог понять, насколько далеко оно уведет его настоящие тревоги. Он не мог бездействовать теперь, когда погиб ребенок, которого они с Сугуру должны были защитить. Драгоценности приоткрыли ему пугающую истину: при бездействии погибали люди, при действии рождался пусть крохотный, но все же шанс все изменить. Сатору не видел ясно, но прятаться больше не хотел. Глупо ли было брать ответственность за каждого заклинателя, когда в убежище было достаточно взрослых людей, способных присматривать за детьми? Годжо не знал. Беспокоиться об этом стало привычкой.

— Ты предлагаешь мне наблюдать за твоей медленной гибелью, — сказал Гето. — Ты совсем не понимаешь, о чем просишь… Я не смогу.

Годжо стиснул его в объятиях. Издевательски громкое речное течение уносило вдаль ощущение чужого тепла в его руках, отбирало у него Сугуру беспощадно и бескомпромиссно.

— Зачем еще мне Драгоценности? Я наконец все понял. Три клана не оставят нас в покое, ты и сам знаешь.

— Они заняты своей войной.

— Мы с тобой — часть этой битвы, хотя не хотим ею быть. Ты все понимаешь.

— Да…

— Если бы я знал другой путь, — горько признался Сатору, — я бы избрал его.

Почему я вообще тебе верю?

— До самого конца я останусь с тобой, — сказал Годжо. — Таким, каким ты меня знаешь.

— Как ты можешь так говорить? — Сугуру сжал его пальцы до побеления. — Что ты утратишь первым?

Голос Сатору стал хриплым. Он ответил, с трудом поборов горе, вставшее посреди горла комом:

— Твое тепло.

Он говорил честно — врать Гето он бы не осмелился даже пред самым большим своим страхом. Драгоценности взревели в его сознании гудящим океаном.

— Это недостойно моей любви к тебе, — прошептал Сугуру.

Годжо закрыл глаза.

Они позволили этому случиться… Они сделали то же самое с Сугуру. Они сделали это с нами.

— Напротив, — едва слышно произнес он. — Это и будет твоя ко мне любовь, Сугуру. Позволь мне никогда не расставаться с тобой.

Я хотел жить.

Он не допустит этого.

Гето заговорил тихо и встревоженно:

— Как бы я сейчас хотел не доверять тебе.

Пусть и воодушевленный согласием, Сатору все же удивленно замер.

— Обещай, — потребовал Сугуру.

Годжо почувствовал, как болезненно сжалось сердце. Он был так благодарен за эту боль!

— Я не подведу, — поклялся он.

Сугуру поцеловал его в закрытые глаза.

— Ты знаешь, я не об этом, Сатору, — сказал он. — Обещай, что я снова тебя встречу.

Годжо промолчал, но подставился под поцелуй. Он не мог заставить себя произнести это вслух, но надеялся, что покорности будет достаточно. Перехватив полный волнения взгляд, он вздрогнул. Гето снова понял его и принял все в нем: сомнения, ошибки, заблуждения и чудовищный дар, его Чувство и его отчаянный ужас.

— Что теперь? — спросил Сугуру.

Прости меня.

Сатору поднялся на коленях, слегка выгнулся в пояснице, и Гето обвил руками его за пояс, уткнувшись лицом в живот. Они наслаждались редкими минутами покоя, предвосхищая скорый безумный бег.

Я так тебя подвел.

На секунду Сатору пришлось закрыть глаза и силой унять дребезжание Драгоценностей. Ни небеса, ни земля не встанут на пути и не заставят его передумать — он решил воспротивиться череде случайностей и неизбежностей, чтобы расчистить дорогу к свету.

— Я отдам его тебе, — тихо сказал он. — Сейчас.

Гето дернулся, попытавшись подняться, но Сатору придержал ладонью его голову, не давая отстраниться. Он твердым тоном продолжил:

— Не смотри.

Сильнейшему магу нужно было долго тренировать свои навыки, чтобы обрести физическую связь с шестью Драгоценностями, и вот настал день, когда вся эта работа себя оправдала. Надавливая на середину лба пальцами, Годжо думал о том, что Драгоценности, как бы он их ни презирал, оказались у него, чтобы стать путеводной звездой: дорогой, связывающей две души.

— Я должен видеть, — дернулся Гето, уперевшись руками в его тазовые кости.

— Ослепнешь, — просипел Сатору. — Просто доверься и не смотри.

Глаз был чистым сгустком света — маленьким пылающим шаром, умещающимся в ладони. Годжо не испытывал подобной физической боли никогда за все свои двадцать четыре неполных года, но руки, крепко удерживающие его, дыхание, что он слышал, как свое собственное, — это открывало смелость, о которой Сатору даже не подозревал, и утешало, как ничто другое утешить не могло.

Всю комнату залило невыносимо ярким светом, почти плотным белым полотном. Годжо, терпя невыносимую резь в глазах, сел, наощупь отыскал ладони Сугуру и вложил в них извлеченный сгусток. Он снял с головы ленту и надежно закрыл ею крохотный источник невероятной силы. Повязка прикрыла лишь сотую часть пронзительного сияния, но Сатору упрямо не закрывал глаза.

— Мне все равно, где ты его спрячешь, — сказал он, опустившись на колени. — Я знаю, что надежнее места нельзя будет найти.

Гето приподнял веки и сразу зажмурился. Сложив ладони, он спрятал в них Глаз и настороженно покосился на яркое сияние, просачивающееся сквозь пальцы и белую ткань. Его руки дрожали, а на губах застыли слова, так и не нашедшие выхода.

— Я никогда не смогу отплатить за твою веру в меня, — прохрипел он и, посмотрев Годжо в лицо, ошеломленно притих. — Сатору…

— Ты и не обязан, — сказал Годжо, вытирая влагу с щек. — Я все равно буду тебе доверять, будь ты хоть злом во плоти.

Сугуру одной рукой прижал Глаз к сердцу, другой осторожно вытер с лица Годжо крупные слезы, приласкал, успокоил, касаясь его разгоряченной кожи.

— Разве это не безрассудно? — печально улыбнулся он. — Кем мы окажемся там, в лучшем из миров…

Встряхнув головой и потерев глаза, раздраженные из-за вынутого из души света, Годжо сложил печать и произнес заклинание.

— Сильнейшими, — ответил он уверенно. — Не надейся на звезды и богов, Сугуру. Мы сами друг друга отыщем.

Он собрал проклятую энергию в ладони и протянул ее вперед, нетерпеливо ожидая. Чтобы заключить клятву, прорабатываемую Годжо уже долгое время, необходимо было получить искреннее согласие.

— Покорим весь мир? — произнес Сугуру. Он проделал все то же самое и коснулся руки Годжо своей. — Только ты и я.

Сатору победоносно улыбнулся:

— Ты и я — вечно.

Вера в жизнь никогда еще не казалась ему такой сладкой.

***

Жители убежища ничего не знали. Гето не желал тревожить людей попусту, а Годжо был слишком занят подготовкой ритуала. Когда его клан открыто объявил войну двум сильнейшим из шаманов, он отправил верного Ширакаву с письмом в поместье, зная наверняка, что мужчину не тронут, пока за него ручается сам Сиддха. Впрочем, он не был уверен, что простит отца, подстрой тот какую-нибудь подлость.

Сатору дышал идеей о будущем, битвой со смертью, миром, в котором не будет ни войн, ни кровавой славы. Выросшее вместе с родительским разочарованием упрямство должно было послужить на благо великой затеи.

Разумеется, в мире шаманов бывший наследник Годжо с легкой руки трех кланов прослыл сумасшедшим и вскоре потерял даже свое имя. Никто не знал, к чему он готовится, кроме Сугуру. Единственные люди, замечающие почти невидимое, ничем не могли потушить пожар, распалившийся в его упрямой душе: они были всего лишь детьми, приговоренными к казни. Если бы только у Сатору был ответ, за что им была предначертана такая жестокая судьба. Он так и не смог понять, сколько ни размышлял.

Йоко, к примеру, обладала колоссальным запасом проклятой энергии, и даже она, всего лишь дитя, была неугодна. Сатору понимал, что власть может сильно запятнать человеческую душу, но убийство вызывало в нем неразбавленную, концентрированую неприязнь. Он перестал понимать смысл убиения, полного уничтожения и наслаждения им. При правильном воспитании и достаточной поддержке девочка могла бы стать великим магом, но совет предпочел оборвать маленькую, невинную жизнь всей ее семьи. Она даже не знала, в какой беде оказалась.

Сатору не мог оставаться спокоен. Кем бы стали они с Гето, если бы отказались помочь?

Ширакава Йоко носила для них связки целебных трав, ягоды и цветы, собранные на небольшой поляне неподалеку от хижин. Она любила плести венки, танцевать у костров с ровесниками и слушать запутанные сказки, которые наловчился придумывать Сатору. Он не понимал, почему она должна умереть. Потому что в возможном будущем она воспользуется своим даром и с помощью проклятий кого-нибудь убьет?

Он учил детвору усмирять проклятую энергию, пока Сугуру проводил молебны. И в какой-то момент, смотря, как у Йоко получается направлять свою силу, он понял: они должны умереть, потому что лучшие из представителей кланов — малодушные нелюди, и они боятся, так сильно боятся упустить свои насиженные места. Устрашение даровало им безграничную власть, но теперь они могли застращать сильнейших косвенными способами. Привязанности тащили за собой переживания о тех, кто оказался под крылом.

Он и Сугуру никогда не были недостойны места под солнцем из-за чувств, что испытывали друг к другу. Они не трусливо сбежали, а спасались в отчаянии, даже будучи сильнейшими. Они оказались недостойны, потому что кто-то другой так решил. Одна мысль об этом приводила Годжо в тихую, ядовитую ярость, и Драгоценности не помогали с ней справляться, только распаляли ее еще больше. Порой Сатору, погружаясь в тяжелый сон, чувствовал, как тело наполняется силой, жаждущей немедленного действия. Все в нем в эти мгновения превращалось в испепеленное поле битвы, на котором сражались без устали вера в сострадание и желание расправы.

Это случилось снова в одну из холодных ночей, когда Годжо, проснувшись, не сразу смог понять, где находится. Сугуру проснулся немедленно, сел и накрыл его меховой накидкой.

— Это ненависть, — прошептал он, утешая Годжо долгим объятием, — но ты полон добра, и ей в твоей душе нет места. Я знаю тебя. Твой разум силен.

Сатору прижался ухом к его груди и прислушался к мерному биению сердца. Собственное медленно, но верно стало успокаиваться.

— Я был не здесь, — тихо сказал Годжо.

— Где же?

— Там, где мы оба окажемся… Я совсем ничего не запомнил. Ну и дела! Мне надо продолжить раскрывать самадхи. Беда близится.

— Довольно. Ты и так работаешь над ним сутками напролет, — Гето поцеловал его в макушку. — Пока я рядом, никакой страх тебя не одолеет. Спи, Сатору.

Годжо прислушался к своим ощущениям и заново почувствовал, как заботливы были его прикосновения. Ни от кого, кроме Сугуру, за всю свою жизнь он не знал такой заботы, такой сильной любви — даже чудовище в виде Драгоценностей и Шести Глаз не пугало Гето или, может, он давно привык к этому.

Они оба повзрослели и больше не были юношами, готовыми кидаться в бой без оглядки. Лицо Гето было обманчиво холодным и порой напоминало каменную маску — чистый мрамор, пропустивший сквозь себя одну-единственную глубокую трещину. Сатору прикасался к шраму на его лице самыми кончиками пальцев, как к бесценному сокровищу. Этой раненой частью души Сугуру обращался к нему без стыда, без страха и сомнений. Годжо не знал, что может стать еще большим подтверждением его искренности. Ему никогда не приходилось прислушиваться к Драгоценностям, чтобы понять, какие намерения тот преследует. С другими людьми Годжо поступал таким образом постоянно, и в последнее время это стало невероятно утомлять.

— Не могу уснуть, — вздохнул он и потер лицо ладонью. — Поговори со мной.

Сугуру улыбнулся, и в темноте комнаты Годжо смог рассмотреть, как тревожно дрогнул уголок его губ.

— Что тебе снится?

— Ох, Сугуру. Запомнить все это просто невозможно. Мне остаются только чувства… Пустота. Я возвращаюсь в эту пустоту.

Он всей душой ощутил вопрос, неозвученным волнением повисший в воздухе. Сугуру молчал, и Годжо, затаив дыхание, ждал, когда же снова зазвучит его ласковый голос.

— Выходит, — произнес Гето, — ты совсем один там, в этих дорогах?

Драгоценности не раз предупреждали Сатору об опасностях. Развив свои способности достаточно, чтобы издалека чувствовать присутствие врага, теперь он доводил себя до предела, держась настороже почти каждый час. Он обезопасил убежище от всякого вторжения — ценой своего отдыха. До тех пор, пока Три Великих клана не найдут способ вломиться сюда, он намеревался охранять свою семью таким способом. Не поделиться с Гето размышлениями на этот счет он не мог.

— Я искал тебя, но так и не нашел, — сказал Сатору и лег ему на грудь, когда Сугуру наконец опустился на футон. — Все из-за бездействия. Потому и не могу спать. Теперь расскажи что-нибудь.

Он увидел, что Гето таким ответом не удовлетворился: нахмурились темные брови, заострился взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я не спрашивал об этом? Тогда твоя душа будет спокойна?

— Все не так.

— Тогда в чем дело?

— Сугуру, — Годжо закрыл глаза и обнял его, перекинув руку через торс. — Мне так спокойно с тобой, но я не могу рассказать тебе о том, что сам не в силах понять. Одной твоей помощи в подготовке достаточно. А сейчас я до одури устал и хочу послушать тебя.

Вздохнув с обманчивым спокойствием, Гето приобнял его и заговорил:

— Чем же тебя занять?.. На днях дети принесли мне пойманных стрекоз. У одной не было головы.

Годжо хмыкнул. Какая ирония!

— По-твоему, это должно меня утешить?

— Слушай. Я сказал, разумеется, что это неправильный поступок. Жестокость свойственна любопытным детям, однако она необязательна. Но я не о том хотел сказать. Что важнее, стрекоза страдала почти сутки, но тело ее было живо… Вопреки всему, во что я верю, я увидел в этом необыкновенную силу. Делает ли это меня ценителем жестокой мощи? Я так не думаю. Кто знает, ради чего природа наделила крохотное создание такой крепостью. Это никак не выходит у меня из головы.

Он все говорил и говорил, и голос его окутал Сатору, словно теплая талая вода, пропитанная солнечным светом. Сон наступил незаметно. Острый слух начал улавливать кричащее басом течение Сару, поймал стук речных камней, бьющихся друг о друга. Посреди знакомых звуков всплыл диковинный гул, словно извергаемый пастью чудища. Годжо потянулся навстречу шуму, чувствуя бурлящее в груди волнение; таинство ждало его впереди, где-то в пелене глубокого, но беспокойного и короткого сновидения.

Синее-синее поле раскинулось у него под ногами. Сатору едва мог дышать — ветер нещадно бил ему в лицо. Он все смотрел вниз, пытаясь понять, где оказался, пока над головой не закричала визгливо чайка. Годжо захлебнулся восторгом и невыносимой тоской по океану, которого никогда в жизни еще не видал. Как он мог знать, каковы на вид необъятные воды? Кто вложил эти прекрасные картины в его разум?

Предчувствуя, что отыщет Сугуру на песчаном берегу, там, где река мощным потоком впадает в водную толщу, он двинулся навстречу бесконечной синеве, сияющей в солнечных лучах, но сильная рука потянула его обратно, отрезвляя. Паника обуяла тело, оборачиваясь тяжелыми цепями, и Сатору порывисто вздохнул, не в силах вымолвить просьбу повременить хоть немного — и секунды ему было бы достаточно, чтобы достичь цели, всего лишь секунды!

— Сатору, они заждались нас. Проснись.

Он подскочил на ложе, поднявшись на локтях, и воздух, всплеснувшийся в его напряженных легких, одним коротким выдохом осел на горячих губах. Годжо провел ладонью по лицу, пальцы наткнулись на грубую ткань. Повязка.

Теплые руки мягко потерли его оголенные плечи.

— Все хорошо, я с тобой.

Сатору осторожно вдохнул его запах: лесная свежесть, тончайший шлейф холодного металла, хвойная, пряная стужа. Сердце замедлило свой бег, и вместе с беспокойными образами из сна ослабела и ожесточенная тяжесть, вцепившаяся в самую душу. Годжо запрокинул голову и, поддев большим пальцем белую ленту, поднял ткань над глазом.

— Я так сладко спал, — сказал он сиплым голосом.

Сугуру склонился над ним, распущенные волосы колыхнулись вперед и назад черной волной. Он улыбнулся:

— О чем ты грезил, любовь моя?

— Никак не могу вспомнить, что же мне снилось, — Годжо недовольно поджал губы. — Одна река перед глазами, и вода, вода… Что за напасть!

— Может, еще вспомнишь, — успокоил его Гето и ласково провел ладонью по взлохмаченным волосам. — Я бы с удовольствием лег с тобой, но мы должны завершить наконец урок о завесах. Дети ждут.

Сатору приластился к его рукам, плавно соскользнувшим с лица к плечам, закрыл глаза и почти поддался притягательной дремоте, но Гето наклонился и поцеловал его в лоб, нашептывая:

— Проснись, Сатору. Нам уже пора.

Усилием Годжо поднял тяжелые веки и, выдержав секундную жажду прибегнуть к помощи Драгоценности, немного подождал, привыкая к полумраку покоев.

Лицо Сугуру источало строгое умиротворение. Годжо подумалось: любому другому человеку при первом взгляде он мог бы показаться настоящим монахом, постигшим тайны мироздания, и оттого просветленным. К счастью, Сатору знал больше — если не все. Ему было ведомо это лицо, искаженное горем, гневом, страстью; он знал, как играет радость в темных разливах этих глаз, и как порой подконтрольная ненависть закрадывается в дрожащий уголок губ.

Годжо, еще не до конца поборовший сонное марево, немного откинулся назад, уперевшись затылком в живот Гето, и поднял руку. Ладонь его прикоснулась к теплой щеке, пальцы скользнули по грубому рубцу — шраму, простить которого Годжо по сей день не мог.

«Я так люблю тебя», — подумал он.

— Ты же всегда будешь помнить? — прошептал он, завороженный тем, как трепетно Гето смотрел на него.

Внимательные глаза Сугуру обеспокоенно блеснули в блеклом свете восходящих лучей, пробравшихся в покои через ставни.

— О чем?

— Обо мне, — сказал Годжо, внезапно ощутив надобность обязательно получить ответ.

Сугуру мягко улыбнулся, глаза его слегка прищурились.

— Что с тобой, Сатору? Никак не проснешься?

Он погладил скулы Годжо, оставил на носу легкий поцелуй и отстранился. Накинув на Сатору тяжелый хаори, он встал и закатал рукава белой рубахи.

— Умойся, — сказал он, уходя. — Поедим вместе и пойдем к детям.

Годжо молча кивнул, прослеживая удаляющийся силуэт. Он завалился обратно на циновку, перевернулся на бок, зарываясь в теплые покрывала, и улыбнулся так широко, что заболело лицо.

После усвоения детьми шаманских азов Гето принялся учить юных заклинателей управляться с поглощенными проклятиями, а Годжо с головой погрузился в их общую задачу. Он днями пропадал в темных покоях, выковывая ключ к будущему, которого так жаждал. Все, чему научился у старейшин и десятков учителей, все, что узнал сам: он все направил на шанс остаться в этом мире.

Они с Сугуру были рождены, чтобы очищать мир от зла, ни во что другое Годжо больше не верил. Это было предназначением, и предать истинный путь было бы недостойно звания шамана. Именно поэтому редко удавалось уделить время простому общению с жителями убежища, особенно с детьми, хотя те при любом удобном случае увязывались за Годжо длинной, любопытной цепочкой.

Сатору быстро привел себя в порядок и вышел из покоев. Гето встретил его у крыльца, протянул руку, подзывая привычно-нежно — касаясь ладонью ладони. Они ели молча, изредка поглядывая друг на друга, и Годжо совсем не скрывал своего любования. Так чудно было верить в свое счастье, но счастье это было таким реальным, осязаемым — оно сидело напротив, допивая душистый чай, оно витало вокруг храма бризом скорых холодов. Оно было людьми, отстроившими это замечательное место, и лесом, защищающим всех от лишних, опасных глаз.

— Нужно сделать так, чтобы Йоко получила звание, — сказал Сугуру, утирая рот тыльной стороной ладони. — У нее большое будущее.

— Она трудолюбива, — согласился Годжо, поднимаясь вместе с ним.

Он стал оборачивать вокруг шеи длинный отрезок черной шерсти, поежившись от влажного холода.

— Что важнее, она любопытна, — подметил Гето, спускаясь по ступеням.

Годжо закинул конец ткани за плечо и поспешил следом:

— Подожди! Подожди меня!

Сугуру обернулся, протягивая ему руку, и погладил подбежавшего по спине, плотно прижав к себе.

— Хочешь в этот раз научить их сам? — предложил он.

Сатору взволнованно кивнул. Мгновения чистого спокойствия случались все реже и реже. Только в такие хрупкие, ясные моменты, полные неподъемной, сложной нежности, исходящей от всего вокруг и из самого его сердца, Годжо не слышал надоедливого шума Драгоценностей и не волновался о том, чего не мог понять.

Учить детей такому простому заклинанию, как накладывание завесы, оказалось куда сложнее охоты на проклятия. Юнцы то и дело разбегались, а внимания у них были сущие крохи. Сатору понятия не имел, как у Гето хватало терпения. Только несколько ребятишек, заинтересованных в магии до безумного блеска в глазах, слушали неотрывно и все пытались, пытались, пытались…

— Почему нельзя просто прогнать или поколотить, если кто увидит? — пожаловалась Йоко, потея от усилий. — Все равно все знают, что шаманы колдуют на виду! Что с того, что я заклинательница?

Годжо присел рядом на корточки и украдкой глянул на Сугуру, но тот, предатель, хитро улыбнулся и пожал плечами, а затем и вовсе отвернулся к другим детям.

— Люди бывают очень жестоки, — осторожно подобрал слова Сатору и пальцем ткнул в руку девочки, поправляя печать. — И если ты проявишь к ним такую же жестокость, зло возрастет, и тогда его будет очень тяжело остановить.

Йоко произнесла заклинание, и на ее руках вяло заискрилась проклятая энергия.

— Но почему я должна терпеть? — фыркнула девочка.

Сатору оглянулся на Гето. Трое детей под его надзором уже смогли наколдовать мало-мальски приемлемую завесу.

— Это не терпение, — покачал головой Годжо. — Это человечность, Йоко.

— Что-то я не вижу от нее пользы, — надулась та и опустила руки. — Не получается.

Годжо подсел ближе и сложил печать. Девочка наклонилась, уставившись на его ладонь.

— Даже если от нее нет пользы, — сказал Сатору, — от нее будет куда меньше вреда, чем от ненависти, как думаешь?