5. Забирать (1/2)
Хун Сяоцзяня грубо выдернули из тисков сна и ударили по щеке — с резким вскриком он распахнул глаза и увидел небо. Седое, с растянувшимися вдаль облаками.
– Что ты лежишь? – спросили у него слуги и урод Дин сопроводил вопрос пинком.
Демон захлебывался воздухом – тот был похожим на ссохшийся в комья речной песок, который забивается в горло. Хун Сяоцзянь закашлялся и сплюнул кровавый сгусток. Оглядевшись, он понял, что выбрался в мир живых из подобия мясного кокона – отвращение овладело демоном, но ничего сделать со своей новой природой тот не мог.
– Впервые вижу, чтобы кто-то так появлялся в мире смертных, – пробормотал Цзюэ, отходя от Хун Сяоцзяня подальше.
– Разве это важно? – фыркнул слуга Дин.
Переговоры уродов между собой не интересовали Хун Сяоцзяня. Он посмотрел на повернувшегося спиной И Байгу – тот стоял поодаль, неотрывно смотря на виднеющиеся постройки небольшого поселения. Белоснежный демон выглядел вычурной фигуркой из белого пуха на фоне неказистых домов, наполовину ушедших в землю, серого неба. И он был бос, обманчиво-беззащитно босой: Хун Сяоцзянь подумал о том, что тот был таким же в их первую встречу и удивился пониманию, как давно это, казалось, случилось.
– Прекратите болтать, – бросил владыка поветрий, – иначе я зашью вам рты, горшки. Приготовьте почву.
Немедленно слуги принялись исполнять приказ: пробираясь по рыхлой и влажной после перемещения демонов земле, они направились к поселению. По обрывкам фраз и указаний Хун Сяоцзянь понял, что поселение недавно принесло жертву Фунунпао-цзюню – и, пока тот не заступил в земли, их следовало основательно опустошить.
Владыки поветрий действовали подобно лучшим из стервятников. Оставленные поместья и земли они заполонили собственными паразитами и сорняками. А что делало умерший дух сильнее? Жертвования живых – и потому владыки поветрий стремились к ним, устрашая их и требуя приносить себе больше мяса, больше кровавого вина.
Господину Мрачных Топей не нравилось медленно возрастающее могущество Фунунпао-цзюня, потому он стремился, как и любой лицемерный чиновник, вытянуть дрова из-под котла врага<span class="footnote" id="fn_39695589_0"></span>.
Хун Сяоцзянь не мог представить себе, как должно выглядеть “опустошение” земли от руки демонов, но в воздухе запахло запекшейся на солнце кровью. Землю нужно было сперва размягчить и напитать для проращивания из нее костей. Небо стремительно чернело, а из рощ вспорхнули прочь птицы, чуя беду.
И Байгу оставался на месте. Подобравшись с земли, младший демон осторожно подошел к нему.
– Тебе требуется особый приказ, находочка? – усмехнулся тот, не глядя на Хун Сяоцзяня.
– Мне нужно оружие, – неожиданно даже для себя сказал демон Хун. – Мои руки слишком слабы. Неспособны даже убить крысу.
Окинув слугу выше него самого на голову взглядом, И Байгу нагнулся и скользнул пальцами под белоснежные церемониальные одежды. В то же мгновение послышался глухой треск – с таким звуком ломается ветвь у старого дерева. Если бы Хун Сяоцзянь был человеком, то по его спине прошла бы холодная дрожь.
Белый демон, немного повозившись, вынул из собственной ноги тонкую кость, изгибающуюся в короткий клинок. Кровь сошла, обнажив белизну. Рукоять у оружия была изогнута – взяв его в руку, Хун Сяоцзянь ощутил животное тепло.
Теплая, словно вырванное из груди сердце.
Жар и восторг обожгли ему лицо. Демон Хун чуть было не заплакал от нахлынувших чувств, вцепившись в подарок обеими руками.
– Ты говорил, что был воином при жизни. Покажи, – безмятежно отозвался белый демон.
Земля, напитанная смертью, станет мягкой для посева зубьев и выращивания новых рощ. Жизнь в этом клочке земли сопротивлялась неминуемому поветрию. Тут и там были расставлены символы защиты от зла, пахло ароматными благовониями и люди прятались в домах. Вдали вспыхнул пожар – поднял огненный хвост дом, затем второй. Послышались крики и потянуло жареным. Демоны принялись за работу.
Хун Сяоцзянь едва ли помнил себя, но его тело само по себе следовало приказу – и он искал живых. Запах гари, пота, звериного страха, жалящего его демоническую природу, подстегивало сильнее любой насмешки уродов.
Перед демоном возник мужчина. Лицо обвисшее, глаза воловьи, а в руках обломок… оружия? Не похоже. Похоже на плуг, которым распахивают поля.
Они нападают на… простых жителей.
Ошарашенный открытием, Хун Сяоцзянь чуть не выронил клинок. Воспользовавшись чужим замешательством, мужчина с силой проткнул плугом его живот. Острие прошло насквозь вбок, разорвало селезенку и перед глазами демона заплыло алым. Не видя ничего, не помня себя, он несколькими взмахами меча прикончил смертного. Раздался крик, последнее проклятье – и, если слух не подводил демона Хуна, человек упал. И клинок, подаренный И Байгу, упал вслед за ним.
Каменный плуг все еще был у него в животе, и наощупь демон принялся его вытаскивать – на забрызганном кровью лице мертвого мужчины стали проступать желтые и алые пятна, пока его сознание угасало.
Неожиданно Хун Сяоцзяня ударили сзади! Демон распластался на первом убитом, чувствуя щекой, как хриплое дыхание того постепенно замирает.
– Что ты возишься? Какое посмешище, мусор, – прозвучал сверху голос слуги Дина. – О? Это еще что.
Подобрав что-то с земли, слуга удалился. Младший демон проморгался и с чавкающим звуком вытащил из живота каменное острие. Он ощупал второпях землю вокруг…
Он забрал у меня клинок.
Ярость и обида вскипели у Хун Сяоцзяня в глотке, и он, позабыв боль, вскочил на ноги и принялся метаться по поселению, пытаясь отыскать урода. Он отталкивал от себя пытающихся обороняться мужчин, забирался в тесные и душные домики, где уже устроили резню. В демона, кажется, стреляли – пару раз он падал и бороздил лицом землю, пока его осыпали проклятиями.
Хун Сяоцзянь каждый раз вскидывал голову и кричал:
— Его клинок… его кость! Верни мне ее!
Так продолжалось, пока, один за другим, вспыхивали дома и умирали люди. Земля питалась кровью, а И Байгу, чувствуя это, начал неспешный ход.
Поветрие сделало первые шаги – потянулись миазмы болезни, которая беспощадней любой конницы врага или тирана собственных земель. Болезнь не знала сословий, не различала героев и предателей, не помнила ни молений, ни клятв. Она вздымалась над головами всех – как равнодушная ночь.
Руки И Байгу легко двигались в воздухе, рисуя невидимые символы. Все, кто дышал и жил, разом ощутили слабость и нарастающий жар. И Байгу проходил по улицам, и через щели в дереве, под полог дверей ползла болезнь – кашель раздирал людям легкие, они выкашливали кровь и сгустки плоти. Внутренности стремительно гнили, сворачивались, выворачивались. Смерть от поветрия, владыкой которого был И Байгу, была медленной и мучительной.
Белоснежный демон неспешно шел к центру поселения, и пыль с нечистотами человеческими не пачкали его стопы.
А Хун Сяоцзянь искал клинок-кость и отчаяние овладевало им. Он пробрался в дом к еще живым людям, выбив дверь. Перевернул мелочи быта под визги и проклятья, не обращая внимания на людей. Те были маленькими, неказистыми и чумазыми. Они, словно испуганные крольчата, забились по углам. Это что…
– Тут тоже нет. Где этот урод? – спросил демон.
Его ударили в спину, и демон Хун повернулся на врага. Стояла женщина, злая свирепая мать. На груди у нее висел сверток с плачущим младенцем, а в руке был нож для разделки туш. Глаза сверкают, как звезды на небе, а рот искривлен в отвращении – некое чувство, сильнее первобытного страха, заставило эту смертную напасть на страшное чудовище, забравшееся к ним в дом.
Быстро оглянувшись, Хун Сяоцзянь понял, что в маленьком доме были только дети и их мать. Через запах крови и гари тянулся тонкий аромат молока.
Я… отвратителен.
Ужаснувшись этой мысли, демон попытался спасти женщину от неминуемой гибели – когда И Байгу подойдет к ее дому, легкие смертной предадут ее.
Не раздумывая и не осознавая окончательно свои решения, Хун Сяоцзянь протянул руки и прижал мать с ребенком к себе, закрывая от невзгод.
Я попытаюсь ее спасти… какая горячая у них кровь. Так хочется быть ближе. Верно, это называют стремлением к жизни. Хочу прижать их поближе и спрятать внутри, чтобы их кровь грела меня в холодной после-смерти.
Женщина забилась в его руках, осыпая демона проклятиями, визжал ребенок – а тот бережно, словно помня, как надо, гладил рукой по спине матери. Хун Сяоцзянь не видел, что лицо женщины краснеет и набухает, как вздуваются кровавые пузыри на выпростанной ручке младенца. Один из пузырей лопнул. Кожа стала лопаться, словно сходила кожура с переспевшей ягоды. То же происходило с детьми постарше, которые сначала стремительно пожелтели, а затем тоже осели от нестерпимого жара.
– Все будет хорошо. Я сберегу вас, ведь вы ни в чем не вин…
В этот момент тело женщины разорвалось: шея, грудь и пах взорвались изнутри, испачкав лицо демону. Она закричала – в лицо Хун Сяоцзяню, и кровавые сгустки осели на его лице и груди. Та же участь посетила и остальных детей: их разорвало изнутри, как если бы кто-то сжал их невидимой рукой.
Тишина. Капля крови стекла по скуле Хун Сяоцзяня и закатилась ему на губу, отчего от непроизвольно облизнулся. И немедленно скорчился в рвотных позывах. Он упал и отполз прочь, захлебываясь рыданиями – выбрался прочь из дома, навстречу неспешно прогуливающемуся И Байгу.
Демон Хун вновь обратился сотрясающимся в слепом существовании комком плоти: ему застлало глаза алой пеленой, он ничего не слышал и не чувствовал. Лишь вгрызался пальцами в прелую, горячую землю и выл, выл, выл.
– Я не хочу! Я не хотел их! Я… это не я!
Он сжался, утыкаясь мокрым от слез и крови лицом в грязь и завыл. Рядом с ним кто-то рассмеялся. Горячая человеческая кровь жгла его, оставляя лишь одно желание – убивать, убивать, убивать.
– Почему ты остановился? – произнесли над ним. – Продолжай. Тут еще есть живые.
Продолжай разрывать смертных изнутри, уничтожай невинных. Ты демон, а не человек – и ты даже имени своего не знаешь, не знаешь, каким ты был и за что умер. Так почему же… почему же так больно?
Боль была столь сильной, что Хун Сяоцзяню показалось, что у него разорвалось сердце.