Глава четвёртая, в которой все пути ведут к неизбежному (2/2)

— Нет, Пикси знает, что теперь это обязанность Пикси. Больше Пикси ничего не знает, — упрямствовал он.

— Тогда будь добр, не подавай мне на завтрак поганую кашу. И дай мне ещё это розовое лекарство.

— Пикси не может дать, хозяйка всё израсходовала, а точного рецепта Пикси не знает, — виновато опустил уши эльф. — Но его и нельзя пить слишком много, а то можно уже не вернуться к прежнему состоянию.

— Тогда оставь меня, — спокойно сказала ему Натали, и он, поклонившись, растворился в воздухе.

Сама она отправилась в комнату матери, чтобы лично во всём убедиться. Ей это было необходимо.

В покоях maman, как всегда, было слишком тепло. Удушающе жарко. А сладкий запах туалетной воды делал комнату ещё больше непригодной для жизни. Все её вещи были на месте: украшения, корсеты в шкафу, косметика на столе и даже новое вышитое бисером платье угрюмо лежало на кресле-качалке. Всё выглядело так, словно мать в страхе отсюда бежала. Иначе как можно уехать, оставив все свои вещи, которые эта женщина ценила даже больше собственного ребёнка?

Натали показалось, что не хватает лишь её любимого покрывала, но она не была уверена, видела ли его здесь в прошлый раз или нет.

Что же это… мать боялась отца? Он прислал ей сову? Сказал, что вернётся сегодня? Был ли он зол? Или что-то узнал про любовника?

Теперь Натали поняла, почему эти два дня матери попросту было на неё наплевать. Возможно, maman вообще уже даже не было дома.

Какое же это предательство… А ведь стало казаться, что мать пытается с Натали подружиться. Снова снискать доверие собственной дочери, которое было так нелепо утрачено.

Она сжала кулаки, опять начиная чувствовать злость. И обиду. Что в ней такого ужасного, что всё вокруг рассыпается прахом?

В мыслях против воли встал образ отца, который яростно взмахнул палочкой, и Натали всеми силами загнала это воспоминание как можно глубже в себя.

Это всего лишь посторонний мальчишка. Случайный прохожий. Ни больше ни меньше.

Чувствуя, как изнутри медленно подступает большая тревога, Натали рванула к отцу в кабинет. У неё остался лишь он, и она совсем не хочет быть больше одна. Он ведь не бросит её? Не оставит? Не отнимет у неё себя самого?

Дверь в его кабинет была приоткрыта, и Натали на секунду замешкалась. Вдруг сейчас он хочет остаться один? Прожить это горе сам по себе? Может, не хочет с ней теперь говорить?

Она незаметно заглянула внутрь, стараясь потише дышать, и увидела, как отец сидит в кресле, хмуро уставившись в потолок. Вокруг него царил хаос, о котором невозможно было даже помыслить: на полках не было книг, пергаменты разлетелись повсюду, и от настенной лампы осталось одно лишь жалкое металлическое крепление. Его чёрная ручная сова недвижимой статуей сидела на подоконнике и смотрела таким осмысленным взглядом, словно в ней внутри засел живой человек. Натали присела на корточки, потому что ей стало тяжко стоять.

Отец показался вдруг ей много старше собственных лет. Прожитые годы тенью легли на измученное лицо, сильнее обнажая морщины на лбу и глубокую межбровную складку. Светлые волосы устало опустились на плечи, и их уже беспощадно коснулась серая седина. Он был слишком грустный. Какой-то поникший. И ничего в нём сейчас не говорило о гневе.

Натали стало его очень жалко. Она села у стенки и обняла дрожащие ноги.

Это она виновата!

Она его бросила, и он испугался, что и Натали теперь от него отвернётся. И тогда он навеки останется в одиночестве.

Натали разозлилась намного сильнее.

Нет! Она не такая! Она никогда его не бросит! Она не поступит так, не сможет уйти! И хоть он показал ей теперь свою обратную сторону, она знала и верила, что в глубине души он совсем не такой. Он её папенька. Её кровь. И они никогда не расстанутся! Натали это знала.

Она вдруг снова побежала в комнату матери.

Если она станет похожей на маменьку, может, ему легче будет это предательство пережить? Может, легче станет самой Натали?

Она влетела туда и первым делом раскрыла лакированный шифоньер. О, какие же там были изысканные наряды!

Натали взволнованно стала перебирать одно платье за другим, выискивая среди вороха тканей самое лучшее. Но всё это ей казалось не тем. Слишком розовое, слишком блестящее, слишком прозрачное, слишком пышное, слишком узкое, слишком длинное. Какое-то всё слишком-слишком. Неподходящее.

В итоге она решила надеть то, в котором мать восседала на последнем застолье, — с жемчужным корсетом и струящейся полупрозрачной сиреневой юбкой. Оно, конечно, должно было подчёркивать грудь и круглые бёдра, но Натали не обладала ни тем, ни другим, поэтому на ней платье было лишь тряпкой, которая совершенно не подходила ей по размеру.

Но она всё равно расправила смятые складки и приспустила шифоновые рукава ниже плеч.

Подхватив юбку так, чтобы об неё не споткнуться, Натали добралась до туалетного столика и уселась на мягкий пуфик, осматривая косметику. Она не разбиралась, что здесь нужно и для чего, поэтому оставалось лишь вчитываться в названия на всех этих баночках.

Перво-наперво взгляд упал на плоскую коробочку сияющей пудры Silver stone оттенка номер два от бренда Max Factor. Далее она приметила тональный крем Pan-Cake в плоском тюбике от этого же производителя, первую в мире водостойкую тушь от Helena Rubinstein и помаду Tangee оттенка «Tropicana orange» в красивом блестящем позолоченном тюбике, которая больше напоминала цветом морковку. Ещё Натали нашла какие-то крема от Lancome, серебряные щипчики для завивки ресниц, красный лак для ногтей, жидкую подводку, которая очень напоминала угольные чернила, и коричневый карандаш для бровей с гибкой щёточкой на конце.

Натали не знала, с чего ей стоит начать, поэтому сперва открыла помаду и немного неряшливо раскрасила губы. Потом она высыпала из баночки в блюдце зелёные тени и как можно аккуратнее пальцем размазала их по верхнему веку. Последним штрихом она с помощью пушистой кисточки нанесла на лицо толстый слой белой пудры, которая сразу скрыла коричневые веснушки.

Натали восторженно уставилась в зеркало и отметила, что кожа как будто теперь светится изнутри. Так вот, значит, как её мать делала себе такое ухоженное красивое личико!

Любуясь собой со всех сторон и игриво разбрасывая кудряшки, Натали залезла в шкатулку с драгоценностями и достала оттуда всё, что не перепуталось между собой. Ей очень понравился жемчужный браслет, который пришлось надеть в два оборота на тонюсенькое запястье, и та самая вульгарная ожившая подвеска-змея. Когда она уложила её почти у самого живота, в комнату без стука вошёл отец.

Натали испуганно подскочила, а он на секунду замешкался.

— Papá… — Она сделала не самый умелый реверанс, а потом убрала локоны за уши, смущённо посматривая на него снизу вверх.

Заметил ли он в ней перемены? Нравится ли ему? Похожа ли она во всём этом на мать?

Правда, ей совсем не хватало каштановых кудрей и крупной груди с упругими ягодицами, но всегда можно попросить Пикси волосы немного подкрасить в коричневый, а грудь у неё, наверное, скоро появится.

— Что за цирк? — недовольно скривился отец. — Сними эти тряпки и смой всю гадость с лица, — велел он, а потом подошёл к шкафу.

Натали ощутила, как неудобный ком подступил к горлу, а в глазах скопились противные слёзы.

Она ведь старалась! Для него! Хотела как лучше! А он…

— Это всё надо выкинуть, — распорядился отец и вытащил несколько вешалок с самыми изысканными корсетами.

— Нет! — вдруг закричала Натали, чувствуя, как ею опять полностью овладевают эмоции, и ринулась на него. — Нет! Не смей! Она оставила это мне! Не тебе!

Она в ярости его оттолкнула, выхватила корсеты, закинула их назад в шкаф и хлопнула дверцей.

У отца недовольно дрогнули скулы и слегка искривились тонкие губы. Он отодвинул Натали и снова открыл шкаф, чтобы продолжить своё преступление.

— Я сказала, нет! — завизжала она и снова с силой захлопнула дверцы. — Уйди! Не отдам! Ты не смеешь этого делать! Уйди! Пожалуйста, не трогай!

— Сними с себя эту шлюшью одежду! — рявкнул отец и схватил Натали за руку. — Тебе только десять! Я не позволю своей дочери носить вещи сбежавшей проститутки!

Громкие рыдания вдруг потрясли её грудь, и крупные слёзы побежали из глаз.

Она выкрутилась из его хватки.

Как он смеет так говорить о своей любимой жене! Как он смеет так говорить о её матери! Как он смеет оскорблять женщину, которая терпела его жестокость и злость, его холодность и упрямство! А Натали, как дура, ещё хотела сделать для него что-то хорошее!

— Она не такая! Это ты виноват! Это ты! Ты плохой! Ты! — закричала она и толкнула его прямо в живот.

Отец резко развернулся и подошёл к туалетному столику, взял пузырёк туалетной воды и швырнул его в стену. Послышался звон битого стекла и удушающий запах сладости, которым здесь и без того пропитался уже каждый угол.

— Не смей! — отчаянно взвизгнула Натали и кинулась к разбитым осколкам. — Они мои! Здесь всё моё! Не твоё! Моё!

— Здесь нет ничего твоего! Я покупал этой шлюхе каждую вещь в этом доме, и я имею право всё это выкинуть к чертям собачьим!

Он принялся лихорадочно сгребать раскиданные по столу украшения.

Натали в истерике рванула к камину и схватила возле него железную кочергу. Она острым концом приставила её к животу.

— Оставь! Не смей, иначе я проткну себя этим! Клянусь, я сделаю это! Я сделаю! — захлёбывалась слезами Натали, чувствуя, как трясутся коленки и сжимается в страхе мочевой пузырь. — Уйди… Умоляю, papá! Ты не можешь постоянно всё у меня забирать! Ты не можешь!

Он мгновенно развернулся и уставился на неё тем обезумевшим взглядом, которым смотрел, думая, что она занималась непотребством со своим другом. Глаза его сузились под гнётом бровей, а желваки заходили в разные стороны.

Натали испугалась и сразу попятилась от него задом, жалея, что вздумала угрожать, но почти сразу уткнулась в камин. Дальше идти было некуда — если только до самого конца.

Она сильнее придавила кочергу, умоляюще смотря на отца.

— Не подходи…

Он, в свою очередь, не отводя разъярённого взгляда и удерживая её внимание на себе, бросил украшения на кровать, аккуратно приблизился, а потом схватил за руку, в которой Натали держала кочергу, и выкрутил её в сторону.

Ей стало больно, и она бросила железку на пол.

А потом не успела опомниться, как отец влепил ей тяжёлую болезненную пощёчину. Кожа загорелась так сильно, будто на неё плеснули кипящее масло. Натали схватилась за щёку, испуганно смотря на отца. Он весь побелел от собственной злости, а в глазах у него плясало подлинное безумие. Он замахнулся снова, и Натали трусливо закрылась руками. Но второго удара не было. Он только убрал её руки и, с трудом сдерживая в себе гнев, процедил сквозь зубы:

— Ещё раз наденешь на себя что-то из этих вещей — и я их сожгу.

А потом кинул ей по́д ноги палочку — кизиловую палочку маменьки.

Натали, не веря своим глазам, присела на корточки и прикоснулась к ней, но как только она взяла её в руку, зелёное древко с плетущейся по нему коричневой лозой вдруг сильно ударило током.

Натали в страхе отбросила её в сторону. А потом снова осторожно посмотрела на отца исподлобья.

Разве можно уехать куда-то без своей третьей руки?..

— Её она тоже оставила тебе. И другой у тебя никогда уже больше не будет. А теперь посиди здесь и подумай над своим поведением.

И он снова стремительно скрылся за дверью, заодно прихватив с собой проклятую кочергу.

Натали бессильно сползла вниз, облокотившись спиной на решетку камина.

Ну почему он такой?

Она закрыла опухшие глаза. В носу уже щипало от мерзкого сладкого цветочного аромата, который впитали в себя даже стены. Натали захотелось вернуться в свою комнату. Или, на крайний случай, впустить в эту немного уличной свежести.

Она встала и поплелась до окна. Кое-как раздвинула плотные бордовые шторы и дёрнула ручку на раме высотой до самого потолка. На улице тем временем уже сгущались осенние сумерки. По небу плыли тяжёлые тучи, которые не предрекали чего-то хорошего — позднее лето заканчивалось так же стремительно, как началось всего три дня назад.

Ручка, наверное, была сломана. Натали подёргала её ещё несколько раз, убедившись, что окно никак не откроется. Видимо, ей судьбой предначертано провести свою жизнь в проклятой розовой комнате.

Но грозные чёрные двери тоже не поддали́сь. Натали, чувствуя нарастающую тревогу, начала дёргать ручки в виде колец в ноздрях позолоченных львов снова и снова — безрезультатно. Она ударила кулаком.

— Выпусти меня! Выпусти! — закричала Натали, понимая, что отец так её наказал. И ей сделалось страшно. Она закричала сильнее и стала бить дверь ногой, в душе понимая, что это ей никак не поможет.

— Открой дверь, papá! Пожалуйста! Я боюсь темноты! Я боюсь быть одна! Открой!

Но он не открыл.

И не пришёл в эту ночь, как не пришёл и на завтрашний день, и через день, и даже через неделю.

Всё это время Натали только и делала, что спала или пялилась в потолок с утра до́ ночи. Еда появлялась сама по себе. На завтрак Пикси готовил яичницу или тосты с вареньем; на обед — куриный бульон, кислые щи, запечённую рыбу с картофелем, жареных рябчиков, куропаток или телячье рагу; на ужин он приносил оладушки из картофеля, кулебяки и пироги с капустой и осетриной. Натали уплетала всё до последней крошки. Но больше всего она любила десерты — компоты, ягодные суфле, холодные кисели со взбитыми сливками и самые вкусные лимонные торты.

Каждый вечер Пикси делал ей горячую ванну с целебными травами и зорко следил за ней во время купания.

— Отвернись, — в самый первый раз велела Натали, прикрывая наготу своим новым белым платьем, больше похожим на саван для мертвецов.

— Не позволено, госпожа… — сказал Пикси и виновато опустил уши. Вероятно, следил, чтобы она себя не топила.

Первые дни Натали из-за этого горько плакала. Следом стала беситься и ненавидеть отца, придумывать планы побега из дома. Но потом она остро прочуяла своё одиночество. И как-то немного угомонилась.

Она больше не надевала чужую одежду, не притрагивалась к косметике, которая со временем покрылась толстым слоем удушливой пыли, и даже не пыталась сопротивляться.

И хоть в комнате круглосуточно был растоплен камин, Натали стало казаться, что она погружается в зимнюю спячку. Спать уже хотелось всегда, и аппетит постепенно снижался. Блюда всё чаще исчезали нетронутые. А у Натали уже не хватало сил даже на то, чтобы просто помыться.

Как-то она снова лежала в кровати и бесцельно пялилась в потолок, когда к ней на нос спустился пушистый серый паук. Мысли в голове уже стали слишком тяжёлые, разум её истончал, износился, и временами казалось, что Натали находится за гранью этого мира. Мышление настолько замедлилось, что она даже не успела сообразить, что теперь происходит. Пялилась на паука, чувствуя, как он перебирается прямо на лоб. Он совсем не пугал, и Натали спокойно взяла его в руку. Он был красивый — большой с чёрным ромбовидным узором на спине, — и Натали отметила про себя, что ей наконец-то что-то понравилось. Поэтому она с трудом, но поднялась, чтобы доползти до туалетного столика и отыскать среди всего этого барахла маменькины пяльцы с большой толстой иголкой.

А когда нашла, то живьём насадила на иглу несчастное насекомое. Аккуратно проткнула в самое брюшко. А потом поднесла паука ближе к глазам и бесчувственно наблюдала, как он извивается во все стороны, дёргает тонкими лапками и тешится надеждой куда-то сбежать.

Натали спрятала его в коробке из-под старого крема, где хранила маленькое кольцо с мёртвой мухой, и теперь каждый день находила в себе силы туда заглянуть, чтобы посмотреть, как он медленно умирает.

Но даже это ей в итоге наскучило, ведь совсем скоро он всё-таки испустил свой ничтожный паучий дух. Оставил после себя только высохший панцирь, который очень красиво смотрелся бы в жёлтом камне из янтаря.

И тогда Натали захотела нового паука.

Она оживилась и облазила каждый угол в этой комнате в надежде отыскать себе развлечение. Заглянула в каждую нишу, подняла каждый листочек и баночку и даже забралась на занавески.

Как ни странно, эта охота в итоге стала той ниточкой, которая помогла ей удерживаться в реальности, сопротивляться, перестать погружаться в это сонливое безразличие. Она помогла ей вкусить эту жизнь. И одновременно прочувствовать смерть.

Натали больше не сдерживалась и плакала. Давала волю эмоциям. Она горевала по своему другу, оплакивала своё одиночество, скучала по матери и любила отца. В ней оказалось так много противоположностей одновременно, что это снова стало невыносимо. И она вовсе не понимала, что для неё теперь лучше: безразличие ко всему или переполненность чувствами? Любовь или ненависть? Дружба или одиночество? Ей нужно страдать, чтобы что-то понять, или ей нужно заставить страдать кого-то ещё?

Но сколько бы она ни раздумывала, всё неизбежно сводилось к тому, что она вся неправильная. И что жизнь у неё отвратительная. И никогда у неё не будет всё как у всех. И даже чью-то любовь ей, оказывается, надо заслуживать, ведь если её личность не любит отец, то что говорить о ком-то ещё? Да и нужно ли ей кого-то любить, или, может, ей легче кого-то убить?

Такие раздумья моментально погружали в отвратительный стыд.

— Замолчи, замолчи, замолчи… — говорила себе Натали, жмуря глаза и пытаясь прогнать ненужные мысли. Словно бы кто-то другой говорил за неё в голове. Нашёптывал страшные вещи, от которых у неё пробегали мурашки.

Она сразу начинала царапать запястье иголкой, пытаясь сей голос в себе заглушить. А потом снова возвращалась к коробке с заколотым пауком и подолгу его рассматривала. И опять боролась с голосом в голове. Боролась сама с собой.

И этот круг никак не заканчивался.

Пока через две недели не вернулся отец.

Он, как и обычно, вошёл к ней без стука, когда она уже закончила вечернее купание и переоделась в ночную сорочку. В этот раз от небрежности в его облике даже следа не осталось: волосок к волоску, застёгнутые пуговицы до самого горла, пришитые эполеты и кинжалы на своём месте в набедренных ножнах. Наверное, на работе и вне семейной жизни он тоже не давал никому продохнуть и требовал от других строгого соблюдения регламента и каких-то навязанных правил.

Натали хотела было кинуться в его объятия, но вовремя спохватилась и сделала реверанс.

— Papá, — поклонилась она и осталась стоять на месте, ожидая дальнейших распоряжений. Он возвышался над ней, как двухметровая неживая скульптура, и Натали вдруг почувствовала себя беззащитно.

Она теперь знала, что отцу вовсе несвойственны ласка и душевная обходительность. Он их совсем не приемлет, и лучше будет, если она тоже сделается холодной и безразличной — хотя бы в его присутствии.

— Доброй ночи, — тихо сказал отец, подошёл ближе и вежливо коснулся губами её руки, как будто она была не его дочерью, не плотью от плоти, а просто чужой посторонней дворянкой благородных кровей. — При желании ты можешь вернуться к себе, Пикси всё подготовил.

— Спасибо, papá, но я уже привыкла быть здесь. Если ты не возражаешь, я останусь в этой комнате, — сказала Натали, сжимая длинный рукав, под которым прятала расцарапанное запястье.

— Как пожелаешь. К сожалению, я не задержусь надолго, у меня есть неотложные дела государственной важности. Если что-то необходимо, то обратись к Пикси, он выполнит всё, в пределах разумного. Я буду у себя в кабинете, а через два дня снова покину поместье. Мне будет приятно, если ты спустишься к завтраку в общую гостиную и мы проведём утро вдвоём, — сказал он так, словно ничего не происходило, словно не он её ударил и запер на две недели, как в клетке, словно не его бросила жена и словно не он недавно убил человека. Натали сразу согласно кивнула, а он вежливо склонил голову и спокойно скрылся за дверью.

Натали в очередной раз поразилась его деланному бездушию и поудобнее устроилась на кровати. А сама она далеко ли ушла от него? Или паук чем-то ей успел насолить? Или, может, жизнь паука не имеет значения? А почему тогда чья-то другая жизнь должна быть для кого-то важна? Если представить, что он такой же паук…

Натали сразу сама от себя отмахнулась и накрылась одеялом с головой. Ей моментами ещё было тревожно и страшно, но она теперь привыкла быть в одиночестве. Однако, уже почти засыпая, она бездумно понюхала свою руку, которой касался отец, и сквозь сон почувствовала аромат его туалетной воды.

Натали улыбнулась, погружаясь в сладкую дрёму.

Ей сразу стало немного спокойнее, словно он теперь находился с ней рядом. И она уже готова была простить ему даже жизнь несчастного «паука».