Глава тридцатая. Самый большой соблазн (1/2)
Родители Гермионы считали себя агностиками, а потому она искренне полагала, что этот взгляд на мир наиболее естественен и разумен. Такое большое количество разнообразных верований не может ни соответствовать истине до конца, ни окончательно ошибаться. Так что до получения лично в руки каких-то решительных доказательств следовало воздерживаться от суждения.
Иными словами, налёт христианского воспитания никоим образом не пятнал мировоззрение Гермионы. Но это понятие было ей знакомо — как и любому мало-мальски начитанному человеку.
Страх божий.
Да, именно тот самый концепт, поразивший её в своё время своей параноидальностью. Живи так, будто Господь не сводит с тебя недреманного ока. Или, во всяком случае, в любой момент может на тебя взглянуть, чтобы развеять скуку предвечного существования. Теперь, хотя речь шла далеко не о божестве, она сполна прочувствовала экзистенциальный ужас, сопутствующий истовой религиозности. Око могло открыться рядышком ежесекундно, а Гермиона даже не узнала бы об этом.
Пока очередная книга не воспарила бы в воздух, очевидно.
И ко всему этому примешивалось ещё кое-что, совершенно, надо сказать, неуместное.
Снова и снова она воскрешала в памяти тот вечер — ах, если бы она тогда поменьше отвлекалась, если бы вглядывалась чуть пристальнее! Возможно, в этом случае она смогла бы обнаружить и недостатки. Но — увы. Пока что в голове крутилась, как навязчивый рефрен, лишь фраза «высокий, статный и темноволосый»<span class="footnote" id="fn_39022756_0"></span> — дурацкий штамп из не менее дурацких романов, к которым по какой-то необъяснимой причине питала слабость мама.
Потому что так, чёрт возьми… ах, нет — Мордред побери… именно так он и выглядел.
Это — тёмный лорд? Вот он? Смазливый старшекурсник, будто соскочивший с телеэкрана?
Как-то Гермиона иначе представляла себе террористическую угрозу международного уровня.
В книгах ей встречались ровным счётом два человека (волшебника) с подобным титулом: первый — Гриндельвальд, второй — Волдеморт. А это, стало быть, третий? Потому что Волдемортом он быть никак не мог — хотя бы по той причине, что Волдеморт намного старше. Был, пока не умер.
Хотя… ведь Гарри как-то проговорился, он сказал Малфою что-то странное, вроде того, что «он несколько лет памяти потерял», а затем уточнил про «много лет». Гермиона сперва интерпретировала это высказывание буквально, как если бы речь шла именно о памяти, и только о ней. Ретроградная амнезия, что-то в этом роде. Но что, если нет?
Существовали — они действительно существовали, противореча буквально всем основным принципам организации пространственно-временного континуума — маховики времени. И раз уж Вселенную можно было отмотать на несколько часов назад, то почему нельзя развернуть энтропию вспять для одного конкретного человека? Логика подсказывала: если возможно одно, то и другое — тоже (впрочем, логику при входе в волшебный мир рекомендовалось оставлять снаружи у порога, точно обувь при посещении мечети).
И, возвращаясь к расплывчатым дефинициям — какой конкретно отрезок времени Гарри подразумевал под «много лет»? Насколько много? А если прямо вот настолько? Лет пятьдесят, к примеру?
Гермиона осознала, что сидит, вцепившись в голову руками. То, что за ней мог в эту минуту подглядывать симпатичный взрослый мальчик, неизвестно какой по счёту лорд ситхов, не делало ситуацию лучше. В библиотеке следовало заниматься совершенно другим, а она и страницы не прочла из «Энциклопедии ядовитых и условно-ядовитых грибов». Рядом укоризненно лежало то самое эссе по гербологии. Недописанное — Гермиона ведь не соврала. Приключения отрицательно сказывались на учёбе.
Ряды и ряды переплётов окружали её, нависая над головой. Небольшие, рассчитанные на четверых, столики с лампами под зелёными стеклянными абажурами казались лишь островками в книжном море, крохотным прибрежным архипелагом у подножия горы Непознанного и Непрочитанного. Внутри каждой лампы мерцал колдовской огонёк — не слишком тусклый, но и не слепяще-яркий, в самый раз, чтобы не утомлять сверх меры глаза. Полированное дерево столов пахло лимонным маслом. Толстые ковровые дорожки скрадывали звук шагов. Всё здесь способствовало погружению в таинство передачи знаний, в безмолвный диалог с людьми (зачастую давно сгинувшими в бездне времени), чьи размышления и идеи воплотились в россыпь знаков на бумаге — в этот первый, несовершенный, но узнаваемый проблеск истинного бессмертия. Но Гермиона, к собственному разочарованию и раздражению, никак не могла сосредоточиться.
Снова и снова начинала она с первого абзаца, но приблизительно к его середине фокус внимания рассеивался. Прыгающие поганки на превосходно выполненной иллюстрации играли в чехарду, алела киноварью декоративная буквица, однако строчки никак не желали достигать сознания. Она попробовала ещё раз:
«...волшебный гриб семейства Amanitaceae magica. П.П. достигает в высоту девяти-десяти дюймов. Шляпка диаметром от полутора до трёх дюймов, конусовидной формы, мясистая, с гладким (не рубчатым) краем. Цвет варьируется в красной палитре: от светло-малинового до тёмно-бордового. Как и у других представителей семейства, молодые экземпляры П.П. заключены в своеобразное «покрывало», которое по мере роста гриба разрывается. Его остатки окружают основание ножки, образуя характерную «юбочку», а на шляпке сохраняются единичные…»
Нет, бесполезно.
Она пыталась приструнить навязчивые думы, заключить их в подходящие шкатулочки внутри своей головы, но раз за разом её ментальная дисциплина, такая безукоризненная прежде, давала критический сбой.
Тролль. Преподаватель, одержимый духом потенциального убийцы. Что-то, что Гарри и Малфой скрывают — о, она точно знала, что у них водятся тайны от неё, и это, говоря откровенно, выводило из себя. Не потому, что ей так уж хотелось влезть в их секреты — вот ещё! Просто это было: а) нечестно и б) опасно. Эти двое обладали выдающейся способностью влипать в истории, а недостаток информации помешает ей, когда придёт время помогать им выпутываться из очередной такой.
И вот теперь ещё и тёмный лорд, разгуливающий по Хогвартсу как у себя дома. Ладно, возможно она и преувеличила немного, всё же дома не пользуются мантией-невидимкой, но в целом… Стоило признать — это укладывалось в общую тенденцию. Никто в школе не контролировал ничего, и даже не собирался. Кроме, возможно, самогó тёмного лорда (то, что он не был номинально взрослым, скорее подкрепляло его легитимность в рамках данной концепции, чем опровергало — взрослые дискредитировали себя более чем полностью).
Тут до её сознания достучалась очередная ужасная мысль. Гарри ведь говорил ей, завуалированно, как любят в змеином доме, но он точно имел в виду именно это.
«Здесь у нас совершенно другой мир».
До каникул всего две недели и, когда она сойдёт с поезда на вокзале Кингс-Кросс, сядет в старенький коричневый «Остин», и мама с папой, по очереди оглядываясь с переднего сиденья, начнут бодро расспрашивать её о том, как прошёл первый триместр в новой школе — что она сумеет им рассказать? Гермиона мысленно порепетировала эту беседу.
— Отлично, пап, у меня наконец-то получилось обзавестись друзьями. Представляешь, один из них самый натуральный тёмный маг, а другой — лопающийся от чувства собственной важности аристократ. И мы с враждующих факультетов, поэтому можем встречаться только украдкой.
— Ну что ты, мам! Абсолютно безопасно. Хотя меня чуть не сожрал тролль, а ещё наш преподаватель по защите от тёмных искусств одержим злым духом. Ага, смешно, я знаю! Но зато с метлы я ни разу не упала, зря ты беспокоилась.
— Нет, пап, с учёбой — никаких проблем, по большинству предметов я — лучшая на курсе. Правда, преподаватель зельеварения унижает меня через слово на каждом занятии. Но мои друзья говорят, что это он из лучших побуждений так себя ведёт.
— Ма-ам! Перестань, ну какие ещё мальчики! Нет, точно никто. Разве что…
Из-за своего сентябрьского дня рождения Гермиона была чуть старше однокурсников. Ей уже исполнилось двенадцать и, будучи дочерью двух врачей, она не могла не знать, какую опасность таит в себе ближайшее будущее. Гормональный взрыв, который превратит её тело в неуправляемый хаос прыщей и растущих в негигиеничных местах волос, а мозг — в желе без признаков высшей нервной деятельности. И вот сейчас, отследив ход своих мыслей и тот момент, когда к ним примешался неожиданный эмоциональный выплеск, она содрогнулась — что, вот и оно? Неужто — началось?
Она уже мутирует в глупую курицу, и скоро сделается копией Лаванды Браун? Станет красить ногти на ногах и складывать губы куриной гузкой (почему-то это называлось «бантиком», хотя Гермиона в упор не видела никакого сходства между декоративным узлом и неестественным положением рта)? Растеряет все свои академические достижения, память, интеллект и способность фокусироваться на задаче, получив взамен фантазии, заставляющие старшекурсниц проводить по сорок минут в ванной как раз тогда, когда кому-то другому требуется срочно вымыть голову?
Нет, только не это!
Никаких мальчиков. Даже если они — абсурдно привлекательные тёмные лорды. Прыгающие поганки — вот что действительно важно.
— Надеюсь, мерзавец, ты подсматриваешь, — мрачно шепнула себе под нос Гермиона и наконец-таки сформулировала следующее предложение для эссе: «Схожесть с мухомором является защитным механизмом, благодаря которому плодовые тела успевают достигнуть зрелости».
***
В волшебном мире имелось не так уж много констант, — благодаря магии законы натурфилософии следовало считать скорее рекомендациями, чем незыблемыми правилами — но в одной вещи Драко был уверен больше, чем в ежеутреннем восходе солнца. Родители всегда его поддержат. Всегда, во всём и при любых внешних обстоятельствах.
К сожалению, даже с учётом обширных семейных ресурсов, денежных и иных (о которых не принято говорить напрямую), устроить некоторые вещи не было так легко. «Дай мне хоть что-нибудь, — написал отец, — дай предлог», и Драко отлично понял, что тот имел в виду. У них не было доказательств.
Воспоминания несовершеннолетних не рассматривались в качестве таковых судом — идиотское правило, основанное на убеждении, что, если ты юн, то с твоей памятью можно безнаказанно вытворять что угодно. Как будто взрослые колдуны были от такого застрахованы! Но идиотское или нет, правило оставалось правилом, а в их распоряжении, кроме воспоминаний, ничего и не было. Колдующего Квиррелла видела одна лишь Грейнджер. Невозбранно резвящегося тролля — все они трое, но материальных следов его существования, опять же, не осталось. Дракона не видел вообще никто, хотя на пожаре побывали все взрослые, а искала его потом половина школы. Малфой весь извёлся, придумывая тот самый предлог — и осенило его на диво запоздало, особенно учитывая многолетнюю драму между их семейством и Министерством Магии.
Ну конечно же! В эту игру ведь можно играть и вдвоём! Тёмный артефакт, спрятанный в школе — достаточный повод для визита министерской комиссии, не так ли?
А ещё — и Драко ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог с ней поделать — ещё ему страстно хотелось хоть ненадолго, хоть одним глазком опять увидеть другую версию своей жизни. Счастливую версию, в которой не существовало проклятия. И вот потому-то он не ответил отцу сразу же, а убедил сам себя, что следует вначале проверить, удостовериться.
Удар, поджидавший его в заброшенном классе по соседству с кабинетом нумерологии, оказался страшен.
— Поттер, проснись! — громким шёпотом потребовал он, без лишних церемоний влезая под полог чужой кровати. — Надо поговорить, срочно.
Ответом ему послужило протяжное шипение — то ли Поттер ругался на парселтанге, то ли просто не нашёл подходящих слов для выражения своего законного недовольства. Он откинул одеяло и сел, отчаянно растирая кулаками глаза. Откуда-то из складок пижамной рубашки вывалился Наг и шлёпнулся ему на колени. Поттер рассеянно подхватил змею рукой.
— Который час? — невнятно пробормотал он, шаря под подушкой в поисках очков. — Нет, не отвечай, не хочу расстраиваться. Пошли в гостиную.
Полусонный, хмурый и нахохленный, укутавшийся поверх своей фланелевой пижамы в плед, сейчас он мало напоминал привычного властного злюку с замашками чистокровного колдуна (да, политкорректная чушь о «первом поколении чистой крови», как ни крути, оставалась политкорректной чушью, утешением для всякого сброда, ни больше ни меньше). Даже гадюка, извивавшаяся в его пальцах и норовившая уползти в рукав в поисках утраченного источника тепла, не сообщала образу Слизеринова наследника надлежащей зловещести. Цапнув по дороге подушку с ближайшего дивана, Поттер прошаркал к камину (из-за наступивших морозов они топились круглосуточно), плюхнулся на ковёр перед самым огнём и поманил Драко за собой.
В общей комнате факультета они были одни — неудивительно, отбой наступил давным-давно, и в эту пору лишь дежурные префекты бодрствовали где-то там в ночи, обходя замок дозором, да шнырял полутёмными коридорами Филч, изводимый старческой бессонницей. Заколдованные светильники на потолке и стенах горели в четверть накала, и оттого тени по углам комнаты сгустились и обрели почти осязаемую плотность. Отсвет рдеющих в каминной топке углей ложился на мебель и ковры багряными полосами, раскрашивал лица и руки румянцем, бликовал в стёклах Поттеровых очков. Малфой присел, скрестив ноги, рядом со своим визави и выдохнул:
— Зеркало пропало!
Сонливость слетела с Поттера моментально. Он вскинул голову, запихнул недовольно крутящуюся гадюку в карман и уточнил:
— Ты что, ходил туда? Вот теперь, ночью? Один? Совсем двинулся? — с каждым словом его негромкий голос становился чуть холоднее и чуть злее.
Драко прищурился — критика, хотя и заслуженная, не пришлась ему по вкусу.
— Хочешь сказать, ты — не ходил? Брось, я видел, что тебя тоже зацепило, — огрызнулся он в ответ. Поттер хмыкнул и изобразил на лице то, что по какому-то недоразумению считал улыбкой.
— Кабинет надёжно заперт, — заявил он. — Был, по крайней мере.
Что ни в коей мере не являлось ответом на вопрос — и это само по себе поведало Драко о многом. Да, зацепило, и ещё как. Но вот остальное…
— Ничего подобного, — возразил он. — Там открыто, а зеркала — как не бывало, — на последней фразе у него вырвался дурацкий, совершенно неожиданный всхлип.
Поттер поправил очки, скрестил руки на груди и состроил разочарованно-осуждающую физиономию.
— Малфой, — постановил он, — ты — непроходимый идиот. К этой штуковине нельзя приближаться одному — засосёт только так, и будешь там торчать, пока кто-нибудь из нас не хватится. Это — во-первых. Во-вторых — ночью-то зачем, по отработкам соскучился? Или по штрафным баллам? За грифферов переживаешь, что у них в копилке пустовато, вот и решил уравнять счёт, да? — едко закончил он.
— Мне просто только сейчас кое-что пришло на ум, — принялся выкручиваться Драко. — Смотри, отцу нужен повод притащить сюда проверку. Ну, я и сообразил вдруг — ведь тёмный артефакт же! Как раз то, что нужно. Подумал… гляну, точно ли дорогу запомнил, да и так, вообще…
Поттер его увиливания просёк, конечно, на раз — вздохнул и покачал головой.
— Вот именно поэтому он и запер зеркало, понимаешь? — риторически вопросил он.
Драко проглотил изумлённый возглас — что, правда? Тёмный Лорд обеспокоился их душевным благополучием? «Ради Поттера, — одёрнул Малфой сам себя, — он у нас новая правая рука, любимчик». Любимчик повелителя тем временем насупил брови и почесал свой знаменитый шрам.
— А насчёт повода… у нас сам-знаешь-где разве не найдётся ничего подходящего? Подкинем, вот и готово.
Драко сердито всплеснул руками.
— Поттер, не тупи! — воззвал он к логике собеседника. — Про зеркало у кого-то из взрослых непременно есть воспоминания — кто-то ведь его туда принёс. А про что угодно, подброшенное нами — нет, и скажи спасибо, что несовершеннолетних не станут допрашивать, иначе сами же и погорели бы.
Поттер снова раздражённо зашипел, и на сей раз Малфой был практически уверен — ругается. Звучало довольно круто, хотя и совершенно непонятно.
— Да, жаль, — раздосадовано подытожил Поттер. — Действительно, такой шанс из рук уплыл. А просто воспоминаний недостаточно? Или показаний под зельем правды?
— Где основания для допроса? — уныло возразил Драко. — Опять нужен предлог — предлог для предлога, Мордред бы его побрал… Чем докажешь, что артефакт нам не примерещился? Напоминаю — нас будут слушать не больше, чем садовых гномов. Мы — дети, — в последнее слово он постарался вложить максимум сарказма. Поттер дёрнул углом рта — видать, пришлось по живому. Разговор с крёстным у них не задался, это уж точно — при кратком пересказе их беседы у Поттера только что яд не капал изо рта.
Они помолчали. Потрескивал камин, язычки пламени метались над россыпью угольков в беспорядочном, но завораживающем танце. Наг, под шумок удравший из хозяйского кармана, свернулся на ковре клубком. Драко вспомнилось, как недавно он крался по коридорам и лестницам спящей школы, вздрагивая и замирая от каждого всхрапа портретов на стенах. Казалось, это было не пару часов, а пару дней, а то и недель назад. И повезло же не встретить никого по дороге, не иначе — сам Салазар уберёг! Собственная эскапада вдруг открылась Малфою в совершенно ином свете.
— Что-то я, и вправду… совсем дурак, — повинился он вслух. — Не надо было ходить. Особенно одному. Всё равно письмо только утром смогу отправить… — тут Малфой совсем закручинился. Придётся отписать отцу, что повод, столь ему необходимый, Драко умудрился прошляпить.