Часть 11 (2/2)

– Что ты несешь, Чимин?

– Хен, мне тоже было очень хорошо с тобой, хотя сейчас, признаю, я не вполне осознавал, что делаю и как вообще решился на такое. Неделю назад омеголог назначил мне новые, по его словам, очень крутые блокаторы. Но они не просто не справились с задачей, а, кажется, дали обратный эффект. Я очень-очень люблю тебя, Юнги, но как друга. А блокаторы… Мне нужен был альфа. Мне казалось, я умру, погибну без те… Без альфы. Я на сцену шел, уже загибаясь. Но рядом с тобой мне стало так легко, хорошо. А когда ты ушел, убежал тогда… Я очень плохо помню, как оказался около твоего дома, как около квартиры очутился. Только невыносимую боль вспоминаю. Все остальное в тумане. А потом уже на руках у тебя. И боль отпускала. Но не желание. Я обо всем забыл тогда, всякий стыд отринул, о Ване не вспомнил тоже. Мой разум, тело, все хотело те… очень хотело альфу. Я не жалею и никогда не пожалею о том, что произошло. Ты мой лучший друг, и навсегда им останешься. Я очень, очень люблю тебя, хен.

Когда я пришел в себя, все случилось уже. Я ушел, сгорая со стыда. Снять трубку в ответ на твой звонок, сказать тебе все… Ты не представляешь, чего мне это стоило. Но я рад, что нашел в себе мужество... Я написал Ван-щи, едва за двери твоей квартиры вышел. Я пожелал вам счастья. Не говори, пожалуйста, Ва…

Юнги перебивает:

– Чимина, ты в течке, я в гоне. У нас была сцепка. Ты не хуже меня понимаешь, что у тебя будет ребенок. Почти наверняка будет.

– Ты из-за этого переживаешь, хен?

Юнги молчит, сил набирается, а потом мягко, медленно, тщательно подбирая слова:

– Чимина, хороший мой. Мне непросто говорить, но буду честным с тобой. Отцовство – не то, к чему я готов сейчас, не то, чего хочу. Но я тоже виноват… Я тоже… Я мог отказаться, мог не трогать тебя. Но не нашел сил. Я отложу учебу на несколько лет…

– А Ван? Вана ты тоже отложишь? Ты же любишь его? Вы же… женитесь скоро…

Юнги молчит.

– Я… Мне нечего сказать, Чимин. Ты ведь сам знаешь все. Если я начну отрицать, что люблю… Это будет смешно. Женимся? Я не знаю… Сейчас вообще не время говорить об этом.

– Ты любишь его, Юнги, в этом все дело.

– Люблю, и не могу разлюбить по щелчку. И тебя люблю тоже. Небо, как же это сложно! Как невыносимо! Чимини, я правда, люблю. Я знаю тебя столько лет. Я не могу не любить тебя. Мне было хорошо сегодня ночью, с тобой хорошо. Мне всю жизнь с тобой рядом было хорошо. Иначе мы не дружили бы столько лет. Я поговорю с Ваном, объясню ему все.

Голос Юнги звучит очень спокойно, только глухо, грустно.

– Прости, Чимин, я виноват. Я испортил тебе жизнь. Я себе… Не думаю, что ты хотел стать папой в семнадцать лет. Ты ведь тоже мечтал быть врачом. Мы отложим свои мечты…

– А как мы будем жить, если ребенок родится?

– Родители помогут, я пойду работать. В клинику санитаром устроюсь. Это ведь какой-никакой опыт. Ну, хотя бы посмотрю на больничную жизни изнутри.

Чимин тихонько смеется. Забавно, Юнги прочит себе ту же должность, что и сам омега в разговоре с Намджуном нынешним утром.

Умница Юнги, победитель крутой олимпиады, один из немногих молодых корейцев, студентом ставший еще будучи школьником. Заслуживший это право многочасовым, многолетним интеллектуальным трудом, усердием, талантом.

Юнги своими чудесными руками не за столом операционным станет жизни спасать пациентам, но будет выносить утки и драить палаты. И пальцы загрубеют, чуткость потеряют. И знания, те, что сейчас есть, пылью покроются. А новые, за которыми он так стремился в университет? Учеба отодвинется на неопределенный срок. А ежедневная рутина заберет мечты, надежды, ожидания.

Одноклассники хена поступят в вузы, будут образование получать, а на него станут смотреть с высокомерной насмешкой. А кто-то еще и в лицо кинет: первый стал последним.

Юнги будет рядом с Чимином. Чимин будет счастлив.

Но будет ли счастлив Юнги?

Будет ли счастлив Чимин рядом с несчастливым хеном?

Это Чимин все решил за них обоих несколько недель назад. Это он пришел к хену сегодня ночью. Это он и только он был инициатором их близости. Это он ломает сейчас мечты и надежды Юнги. Жизнь его ломает. Своим необдуманным поведением, своим идиотским поступком.

Не Юнги отвечать за минутную глупость Чимина. Юнги любит обоих – его и Вана. Чимин любит Юнги. Любовь – не только слова. Действия.

Спокойствие и уверенность, за которыми тоска и боль. И глухо, мертво:

– Ребенка не будет, Юнги. И я не собираюсь привязывать тебя к себе. Я не просто так говорил про одну ночь. Мне только одна и нужна была, поверь. Чтобы унять физическую боль. Я в аптеку пошел, когда от тебя вышел. И там же купил и сразу принял средство экстренной контрацепции. И не одну таблетку, а две, чтоб уж наверняка.

– Чимин, – у хена в голосе гнева и боли пополам, – ты же химию и биологию знаешь отлично и основы фармацевтики на курсах и при подготовке к олимпиаде тебе давали. Такая доза гормонов… Зачем ты вообще это сделал? Как мог так поиздеваться над собой? И ребенок. Если Небу угодно было даровать его нам…

Чимин взрывается, надеясь, что звучит искренне:

– Мне не нужен ребенок, Юнги. Или ты считаешь, что мечты и планы есть только у тебя? Ты уже студент, хен, а я еще школьник. Я не собираюсь губить жизнь ни тебе, ни себе.

– Чимин, если у нас не хватило сил сдержаться, нам двоим стоило ответить за последствия. И я больше тебя виноват. Потому что старше, потому что альфа, потому что не уберег своего маленького донсена от глупости, от себя не уберег.

– Хен, нам пора заканчивать. Я отпускаю тебя, хотя ты и так не мне принадлежишь. Эта ночь. Я не жалею ни капли и никогда не пожалею о том, что провел ее с тобой. Было ли это ошибкой или так Небу угодно было, не знаю. Но не отказывайся, пожалуйста, от нашей дружбы. Скажи мне, что мы останемся друзьями, что одна ночь не разрушит прошедшие десять лет. Мне не надо большего. Но без лучшего друга, без любимого хена я жить не смогу.

– Друг, – тихим эхом откликается Юнги. – Конечно, Чимини. Я тоже не смогу жить без своего любимого маленького донсена. И ты ведь помнишь: через год я жду тебя на медфаке. Но мы и до этого еще не раз увидимся.

– Увидимся. Я очень люблю тебя, Юнги, – отрубается.

– Я очень люблю тебя, Чимин, – говорит коротким гудкам, что несутся из трубки.

Чимин улыбается сквозь слезы. Он любит. Он сделал сейчас для Юнги все, что мог, что должен был сделать.

Юнги улыбается сквозь слезы. Чимин только друга видит в нем. Но так ли это? И неужели же эта ночь для омеги была лишь способом справиться с болью?

«Чимин обманывал тебя, а ты себя по-прежнему обманываешь», – яркой неуслышанной вспышкой проносится в голове и к ногам бесполезным пеплом опадает.

***

Двое так и не увидятся этим летом. Их графики пребывания в Пусане не совпадают, и совпасть не могут, потому что Чимин осторожно и как бы невзначай выясняет, когда Юнги вернется из Сеула в родной город.

Но парни, пусть нечасто, перезваниваются. Обмениваются сообщениями и по видеосвязи не раз говорили.

Чимин, как правило, слушатель, Юнги – рассказчик.

Почти сразу после возвращения от родителей папы Пак уезжает на два месяца к Намджуну и не скрывает этого от Юнги. Но город на всякий случай другой называет, пусть и недалеко от Макпхо расположенный.

– Я не только отдыхаю здесь, хен, еще и подрабатываю, – Чимин, наверное, в лаборатории какой-то находится. Переводит камеру на швабру и тряпку, и кучу использованных пробирок, и прямоугольных стекол, и штативов, и мензурок, и хрен еще знает чего. – Вот, сейчас все это помыть надо, простерилизовать.

Переводит на себя камеру. Он в голубом медицинском костюме и хирургической шапочке, на маленьких руках огромные синие перчатки. И под глазами синева, и бледный какой-то.

– Чимина, ты чего такой замученный? – беспокоится Юнги.

– Потому что на дискотеке местной всю ночь отрывался, – хохочет.

– Потому что легкий токсикоз у нас, Юнги-щи, – ворчит стоящий в метре от Чимина Намджун, который принес омеге стакан гранатового сока.

И полезно, и с тошнотой помогает справляться.

И Чимин, закончив разговор, маленькими глотками стакан осушает, и не смеется уже, сидит на полу, к стене прислонившись.

В целом, омега не так плохо себя и чувствует. Приступы тошноты и слабости у него редки. А вот настроение горным козлом скачет с тех самых пор, как тест на беременность, который Чимин по возвращении из Тэджона сделал в туалете намджунова общежития, мгновенно показал две полоски.

И Чимин, который, кажется, готов был к подобному, как совершенно точно был готов Нами, на колени упал, голову обхватив руками, и, раскачиваясь в разные стороны, выл тихонько. Пока Намджун не поднял и к себе не притянул. И, обняв крепко, шептал:

– Не ты первый, не ты последний, мой хороший. Справишься. У тебя выхода нет.

А Феникс под левой лопаткой мягкое тепло источал, и от этого немного спокойнее на душе становилось, и высыхали слезы. Но едва разговор заканчивался омега, отбросив трубку и напускное спокойствие, вновь белугой ревел в покалеченные колени Намджуна.

***

Август подходил к концу, а значит, день, когда Юнги и Ван должны были расписаться, приближался, хотя точной даты Чимин не знал, да и хен молчал о предстоящем событии. Сам же омега лучше умер бы, чем спросил.

А еще он эмоционально загибался, представляя, как отправится в школу. Это как вернуться после похорон любимого человека в ваш общий дом, где много лет вы провели вместе, радости и проблемы делили пополам, находя поддержку и утешение, тепло, заботу и нежность друг в друге. И даже несмотря на последний тяжелый год Чимин знал, что Юнги рядом. И все дела отложил бы, попроси его об этом донсен, и помог бы непременно.

А теперь Чимин и в школе, пока не покинет ее, чтобы доходить последние, самые тяжелые месяцы, и родить, будет один. Без Юнги. Но с частичкой Юнги под сердцем.

Крохотная жизнь, что зародилась от решения, принятого в порыве отчаяния и душевной боли.

Месяц спустя, когда две полоски не оставили больше сомнений в том, что омега ждет ребенка, он признавался себе, что едва ли пошел бы к хену и провел с ним ночь, дай он себе время подумать и взвесить все. Но и о том, чтобы прервать эту беременность, Чимин и подумать не смел.

Ребенок его и любимого альфы. Омега ничего не чувствовал к малышу, и его самого пока не чувствовал – слишком уж крохотным был срок. И только усиливающийся с ночи до утра природный аромат Чимина, и незначительный, к счастью, токсикоз, напоминал о том, что новая жизнь зародилась той майской ночью, когда оба будто с ума сошли. Не удержались. И друг друга не удержали… Юнги не удержал Чимина. И вместе в пропасть. Только Чимин в ней остался, а Юнги вытолкнул, отпустил…

***

Чимина опять выворачивает, теперь одной желчью, кажется. И даже сил нет подняться, чтобы сполоснуть рот. Он ложится на холодный кафельный пол, в клубок сворачивается, телефон сжимает в руках.

Он много лет себе запретить пытался. Иногда получалось. Иногда – нет. Но именно сейчас, когда ребенка Шивона он под сердцем носит, вспоминает о Юнги. И его поцелуев, прикосновений, нежности хочется.

Эту любовь не выкинуть, не забыть, не перечеркнуть. Много лет назад Чимин в больнице, едва познакомился с Намджуном, сказал, что Юнги его первая и единственная любовь. А Ким парировал: первая всегда единственной кажется. И ошибся.

Чимин смотрит в темный, мертвый монитор мобильника. Бесполезно пытается вспомнить, когда последний раз плакал. Но сейчас слезы льются из глаз:

– Где ты, хен? Куда пропал? Почему? Ты так нужен мне сейчас. Хотя бы голос твой услышать. Он, как прикосновение всегда был. И жесткое, резкое, болезненное тоже, но чаще, всегда почти, нежное, поддерживающее, ласковое. Ласкающее. Отпусти меня, Юнги. Отпусти-и-и-и… Не мучай. Уйди, насовсем исчезни… Зачем эти пустые молчаливые звонки… Они – поддержка. Они – еще большая боль.

Феникс вспыхивает на теле Юнги, левая рука, кисть, пальцы, что сейчас затянуты в плотный латекс, вздрагивают… Он руки держит перед собой, спиной, горящей лопаткой прислоняется к двери-распашонке. Заходит в стерильный операционный блок, стараясь думать только о предстоящей операции, сердясь на себя: он снова не сдержался, снова набрал Чимина. И снова положил трубку, едва понял, что омега снимает свою сейчас.

«Слишком слепой, слишком лживый для Чимина. И слишком урод сейчас. Больной. Никчемный. Урод».

– Доктор Мин, все готово, – голос медбрата прерывает рассуждения, Юнги кивает, направляясь к операционному столу.

***

Чимин два предыдущих за прошедший год звонка, которые, не сомневается, от хена были, отлично помнит.

Первый раздался, когда тяжелое воспаление легких подхватил маленький Юнги. Состояние омеги ухудшалось, его с минуты на минуту должны были отправить в реанимацию. Чимин из палаты вышел ненадолго на пост медбратьев, а когда вернулся, ему показалось, что с ума сходит: Феникс под лопаткой огнем пылал, сладкий запах миндаля растворялся в воздухе, телефон Чимина разрывался на прикроватной тумбочке, а Юни, чье дыхание еще недавно было тяжелым, рваным, поверхностным, дышал спокойнее, ровнее, тише и аккуратным, со скругленным, в точности, как у отца, кончиком носа, втягивал нежный запах.

Второй звонок…

Чимин, вспоминая, вздрагивает, еще теснее прижимает к животу колени, еще горше плачет, еще безнадежнее смотрит на темный экран монитора.

Это единственный раз за полтора года их знакомства случилось. Проблемы в центре, тогда, видимо, только начинались. Шиви пришел глубокой ночью. На взводе и здорово выпивший. Чимин едва задремал, однако острым обонянием уловил не только сильный запах алкоголя, но и наполненный раздражением, злостью и животным желанием альфий феромон.

И на постель Шивон не аккуратно, как всегда, когда Чимин уже спал, опустился, но рухнул всем телом, сразу притягивая к себе сжавшегося в клубок омегу.

Пак запах любого крепкого алкоголя переносил с трудом, да и Шивона в таком состоянии не видел никогда прежде.

Чимин просил оставить его. Поначалу спокойно, ровно, уверенно, потом с отвращением и волнением в голосе, а там и со страхом.

Страх Чимина пах так крышесносно-сладко, так невозможно притягательно, что Шивон обезумел от желания. А Чимин от ужаса. Он кричал и бился, пока хватало сил, а потом затих и замолчал, понимая, что не может больше сопротивляться ни грубым укусам, ни болезненным засосам, ни резким сжатиям, ни навалившемуся, наконец, сверху Шивону, потирающемуся исступленно об обнаженное сейчас тело омеги.

И когда невыносимо больно стало еще и в грубо схваченных, зафиксированных над головой запястьях, у Чимина полыхнуло резко под лопаткой, и звонок его телефона резанул пространство спальни. И острой злой миндальной горечью наполнился на мгновения воздух около двоих.

И Шивон буквально отскочил, отпрыгнул от омеги, так и не взяв его. Но доверие забрал в секунды. А потом на пол у кровати рухнул и заснул.

Чимин ушел бы из квартиры сразу, когда бы было куда. Ночь он провел в гостиной, сухими глазами в потолок глядя, стараясь не думать о том, что его личная жизнь сейчас подобна хрупкому стеклянному шару, стоящему на склоне крутой горы. Одно крохотное движение – в тартарары покатится, разлетаясь на тысячи брызг.

А еще он думал о том, что снова услышал аромат Юнги. Только тогда в палате малыша Юни растворявшиеся крохи миндальных феромонов были сладко-нежными. А сейчас грубыми, резкими, злыми.

«Да как возможно такое?» – повторял раз за разом, понимая, что вразумительного ответа не найдет, на бесполезную для обоих истинность списывая произошедшее.

Но настолько ли бесполезную? А если Юнги, действительно, чувствовал что-то, даже не осознавая это? Ага, и помощь на расстоянии оказывал? Бред. Совпадение. Просто память играет с Чимином злые шутки. Ведь лучший и единственный друг часто приходил на помощь, когда они совсем детьми были, и потом, когда повзрослели.

Чимин вздыхает тяжело: столько лет двое не рядом, а он по старой детской привычке у Юнги ищет защиты и утешения. В мыслях, в памяти, что подкидывает ему десятки таких воспоминаний.

А сейчас и вовсе непонятно: не то смеяться, не то плакать, ибо если все здравое откинуть, один альфа, которого он все еще любит, спас его от другого, которого Чимин полюбить пытался, почти полюбил. Потому что Шивон всегда был чудесным партнером – умным, тактичным, терпеливым, нежным и веселым. Но сегодня точно с катушек слетел.

Сказка с печальным финалом?

Сказкой было то, как повел себя Ше после пробуждения, когда Чимин молча показал синяки и глубокие засосы-укусы на теле, и багрово-синие следы пальцев на запястьях, а распухшую прокушенную нижнюю губу альфа и сам увидел.

Он на колени опустился тотчас и просил простить, клялся, что подобное никогда не повторится. И Чимин, не веря, этот шанс Шивону все-таки дал. И не разочаровался больше ни разу, хотя не одну неделю еще напрягался и принюхивался, когда слышал, как поздно ночью поворачивался ключ в замке и альфа на пороге чиминовой квартиры появлялся. Но потом и это волнение отпустило. Омега расслабился и снова стал доверять.

И Шивон доверял ему тоже, а Чимин не мог не ценить этого.

Не реже чем раз в две недели Пак на выходные покидал Сеул. Поначалу просто говорил, что ему необходимо уехать, не объясняя, куда и зачем. Их отношения тогда лишь приближались, хоть и уверенно, к конфетно-букетным, и альфа считал, что правильнее будет пока не расспрашивать омегу ни о чем, раз сам он молчит. Хотя и пролетавших впустую выходных было жаль: в плотном рабочем графике обоих именно эти дни были наиболее свободны.

Но у Чимина имелся, очевидно, веский повод для таких регулярных поездок. Впрочем, через пару месяцев омега объяснил альфе, что просто навещает в Пусане родителей, к которым привязан очень.

Шивон улыбнулся. И внутренне напрягся. Чимину двадцать четыре года. Он успешный и самостоятельный омега, который чуть больше года назад обосновался в Сеуле и рассчитывать привык, прежде всего, на себя. Такая нежная привязанность к родителям похвальна, конечно, но и необычна, что ли? Да и видеосвязь никто не отменял, общайтесь и смотрите друг на друга хоть каждый день. Зачем обязательно ездить?

Омега мягко улыбался, слыша осторожные доводы Ше, и твердо следовал установившейся традиции.

Однажды Шивон предложил Чимину отвезти его в Пусан на машине. Причем альфа не сомневался нисколько, что омега согласится с удовольствием. Почему нет? Несколько часов провести в дороге, поболтать, выпить кофе в маленьком придорожном кафе. А потом погулять по морской столице Южной Кореи. Быть может, с родителями Чимина познакомиться?

Ше был немало удивлен, когда омега, кажется, едва ли не испугался, услышав это предложение. Вздрогнул, глаза на мгновения раскрылись широко, а потом он и вовсе опустил их, и захрустел костяшками пальцев, головой качая отрицательно. И заговорил чересчур торопливо, отрывисто, не слишком убедительно, стараясь скрыть волнение за неискренней улыбкой:

– Шиви, не стоит. Мы встречаемся недолго… Я вообще не говорил пока о нас родителям… Они такие консерваторы у меня. Подумают еще не то, переживать будут. Давай как-нибудь позже.

– Хорошо, Чимини, – немедленно согласился альфа и озвучил еще один, очень, как ему казалось, удачный вариант. – Знакомство с твоими родителями мы можем отложить, но почему бы мне просто не отвезти тебя в Пусан? У нас с отцом есть там свои деловые интересы, я переночую в гостинице, а в воскресенье заберу тебя, где скажешь.

Чимин закусил губы, глаза опустил снова:

– Не получится, Шивон. Родители всегда провожают меня на вокзал.

Альфа не показал тогда, насколько был удивлен, если не сказать раздражен. Чимину, кажется, есть что скрывать? Уже? Почти в начале отношений?

Но омега точно почувствовал состояние альфы. Подошел тогда, глянул своими глазами-радугами, улыбнулся робко, извиняюще. Прижался к высокому очень, крепкому Шивону доверчиво:

– Я непременно познакомлю тебя с родителями. И, – чуть замялся, кажется, сглотнул, – не только с ними. Просто дай мне немного времени, пожалуйста. И в одном ты можешь быть уверен: у меня нет никого, кроме тебя. Много лет не было.

– Много, Чимини? – спросил осторожно Шивон, мягко беря за подбородок, в глаза заглядывая. – Но ведь ты совсем еще молод.

Чимин лишь плечами пожал, губы дрогнули, вновь повторил:

– Дай мне время. Но если это невозможно, нам лучше прямо сейчас расстаться. Я не стану злоупотреблять твоим доверием, но и добавить к сказанному мне нечего.

Чимин сказал это просто, искренне и вместе с тем очень грустно. И альфа, даже помимо воли, тут же успокоился. И тоже обнял нежно-нежно, и носом втянул едва слышный сладковатый аромат. Мягкий, легкий, он ощутимо отзывался внизу живота, дразнил, играл с плотью. Сдавливал то сильнее, то мягче, но одинаково возбуждающе. Нежно-медовая дыня настойчиво распаляла грубое, неуемное желание. И Шивону хотелось, чтобы Чимин со своим чудесным ароматом ему и только ему принадлежал, а не родителям и какой-то непонятной тайне.

Сейчас Ше казалось: он никому и никогда не отдаст омегу. Сделает все, чтобы Чимин только с ним был.

При этом Шивон разумом понимал и сердцем чувствовал: омега говорит искренне, у альфы нет повода ревновать. И субботне-воскресные поездки Чимина не с сугубо личной жизнью связаны. Будни же омеги, альфе ли не знать, с утра до вечера нередко по минутам расписаны. А ночи? Через несколько месяцев после знакомства ночи Чимина принадлежали Шивону.

И их первый раз, действительно, убедил альфу, что у партнера нет никого и не было очень давно. Чимин и вел себя как в первый раз. Зажимался, стеснялся, отводил взгляд, и на спину ложиться отказывался долго, а ягодицы сводил так, что ни лаской, ни силой, казалось, невозможно было расслабить два идеальных полушария, что скрывали вход к источнику высшей плотской радости.

Несомненно, Чимин был бы более раскован, если бы их первая близость совпала с течкой, но до очередной еще было прилично много времени, а альфа и так который месяц плавился от желания. Он в «Асане» в небольшой обеденный перерыв зашел бесшумно в кабинет к омеге, когда сластена Чимин, по иронии судьбы, неэстетично, но с большим аппетитом облизывал испачканные кремом и крошками после очередной съеденной пироженки пальчики. Языком по подушечкам пробегал, а затем еще и пухлыми губами проходил.

Шивон пару секунд завороженно наблюдал за Чимином, который как раз снимал крем с мизинчика, а потом дверь на ключ закрыл. Подошел, глядя так страстно, властно и требовательно, феромоном выстрелив с такой силой, что Чимин забыл, как дышать. А альфа на колени перед ним опустился. Бархатно-призывно урча, закончил с остатками крема, слизывая их так, что кожа на пальцах омеги еще не один час горела. А потом легко, будто перышко, под ягодицы взял Чимина и на стол уложил, так и держа его разведенные широко ноги прижатыми к своей талии. И пахом о пах. И пахом в пах. И, чувствуя сквозь неплотную ткань медицинских брюк, как возбуждается его партнер, сам затвердел быстро. И продолжал толкаться быстрее, и потираться членом о член. И слыша сдерживаемые довольные стоны, видя отведенную в сторону прекрасную длинную шею омеги с пульсирующей быстро артерией, и наблюдая, как Чимин полные губы-вишни язычком мажет, с ума сходил, мечтая повторить все то же как можно быстрее в своей или омегиной квартире, и без одежды, и без дурацкого стука нетерпеливых пациентов в дверь чиминова кабинета. Но пока и так ловил удовольствие. Для себя. Для Чимина. И кончил первым, пачкая брифы и белые медицинские брюки. А потом руками через тонкую ткань чиминовых и омегу, который и так почти у пика был, быстро довел до разрядки.

– Хочу тебя, Чимин. А ждать больше не хочу, и не буду. Завтра продолжим в более комфортных условиях, – прошептал требовательно, безапелляционно, глядя твердо, уверенно, чуть насмешливо, в дымкой подернутые глаза.

И Чимин, который много лет обходился лишь собственными руками, вибраторами и прочими неживыми приспособлениями, а теперь так ярко, вкусно кончил от альфийских властных умелых движений и прикосновений, лишь покорно, безропотно кивнул.

Чимину было двадцать три. Чимин всегда был одинок. Чимину так отчаянно захотелось тепла и мощи альфийского тела. Касаний, ласк, поцелуев, проникновений. Не латексного, но яркого, искреннего, теплого удовольствия, похожего на то, какое он совершенно неожиданно испытал минутами ранее.

Только раз в жизни много лет назад омега ощутил такую радость от близости, усиленную многократно тем, что рядом был любимый альфа. Его первый и единственный пока альфа. А потом молодого здорового тела, его особых сладких точек, его потаенной глубины не касался никто очень долго. Справедливости ради, Чимину, пока он вынашивал и кормил Юни, даже думать было противно о том, чтобы спариваться с кем-то – он именно так называл близость с абстрактным партнером.

Но время шло, тело все больше и больше требовало своего. И Чимин не мог собственными прикосновениями заменить себе альфу. Не мог обнять себя, и к себе же прижать. И целовать себя в губы, и языком ласкать язык не мог. И вдавить себя в простыни, ощущая приятную желанную тяжесть тела альфы, его аромат, не мог. И никакие игрушки не могли.

А потом на одной из медицинских научно-практических конференций по педиатрии, где Чимин, выпускник Токийского медицинского университета, выступал с докладом, он познакомился с Ше Шивоном, детским хирургом, совладельцем частной сеульской клиники «Асан».

Зеленоглазый темноволосый альфа подошел к Чимину во время пятнадцатиминутной кофе-паузы под предлогом того, чтобы задать несколько уточняющих вопросов относительно доклада, который, в самом деле, заинтересовал его. А в зал они вернулись час спустя, потому что несравнимо больше Шивона заинтересовал докладчик. И, надо сказать, Чимину он понравился тоже. Сразу понравился.

Высокий, крепкий, красивый, альфа красиво же, терпеливо, ненавязчиво ухаживал. Да, Шивон не мог ни заменить Юнги, ни занять в сердце Чимина место любимого альфы. Но он свое найти сумел.

Юнги был прошлым, настоящим и будущим Чимина. По-прежнему неизменным, тайным, о котором только Намджун знал и, возможно, подозревали отец и папа. А потом появился Шивон. И Чимин, улыбаясь грустно, сравнивал Мина и Ше с двумя параллельными в своей жизни, которые никогда не пересекутся не только потому, что это в принципе невозможно, но и потому, что одна так и осталась недосягаемой, невозможной мечтой, а вторая была вполне себе реальна. И, с недавних пор, горяча и настойчива.

На следующий вечер после того дневного, но, тем не менее, результативного, сладкого недосекса в рабочем кабинете Чимина, Шивон пришел к омеге домой с букетом роскошных красных – нет, слава Небу! – не роз, гвоздик, бриллиантовой моносережкой в форме птичьего крыла и самыми серьезными намерениями на эту ночь и на всю жизнь.

Ночи после вчерашнего дня альфа ждал особенно нетерпеливо. Он помнил застывший поначалу взгляд омеги, а потом слабые, но сладкие чиминовы толчки ответом на сильные, жесткие альфийские, и возбужденный член под тонкой тканью, о который он, нависая над омегой, своим терся, с ума сходя от удовольствия, а потом, надрачивая Чимину, уже руками ощущал упругую силу небольшого члена, и излившуюся из него влагу, когда омега, мечась по гладкой столешнице, кончил со сдавленным сладким стоном.

И альфа, что предвкушал теперь горячую ночь и ожидал увидеть раскованного, страстного, жадного до ласки и готового щедро делиться собственной партнера, был немало удивлен, но нисколько не расстроен тому, как все на самом деле происходило. Ибо Ше сейчас немалых усилий стоило омегу, чье тело можно было сравнить то с натянутой чрезмерно гитарной струной, то с прекрасной мраморной статуей, расслабить, разнежить. Позволить касаться губами, пальцами, членом везде. Чтобы потом долго, умело лаская, целуя, оглаживая, вылизывая, сжимая, довести и разум, и тело до иного напряжения. Возбудить плотским жадным желанием, которое отключит всякое смущение, заставит Чимина стонать бесстыдно-сладко, дрожать мелко в крепких объятьях, извиваться под вжатым в простыни мощным телом. И, наконец, подставить под ласки самое сокровенное, позволить касаться там, входить пальцами в узкое, тесное, чуть влажное, и ласкать, растягивать, искать самое сладкое, искристое, чтобы сладко было омеге, чтобы Шивону было сладко.

И альфа, едва войдя членом, казалось, все плотское удовольствие мира поимел сразу. Он держал мертвой хваткой, владел, насаживал, брал резко, несдержанно. Стонал, хрипел сладко, слыша тихие стоны партнера. Входя и отстраняясь, возбуждался еще больше от вида пульсирующего, то смыкающегося, то расходящегося небольшого кольца. С ума сходил от давления нежных стенок омежьего нутра, от узости, что дарила приятное трение его внушительного размера члену.

А когда все, наконец, закончилось к обоюдному максимальному удовольствию обоих, Чимин, вымотанный и довольный, от мягких теперь прикосновений, нежных объятий и под низкое завораживающее урчание заснул почти счастливым.

Тайна, которую он не был готов открыть Шивону, и была тем самым почти. Чимин очень любил своего маленького Юнги, невероятно скучал без него, но и ему так хотелось получить хоть капельку любви и заботы, внимания и нежности. И близости хотелось тоже. И все это ему щедро дарил Шивон, который, будучи отличным, талантливым очень детским хирургом, к детям, парадоксальным образом, относился с изрядной долей прохладцы.

– Я главное даю пациентам, свой профессионализм, умения, знания. Эмоции же неуместны за операционным столом, это враг хирурга, да и вне работы у меня есть куда их растрачивать, – в одно из первых свиданий спокойно сказал Чимину альфа, рассказывая о себе и расспрашивая об омеге, который с первой же, на той конференции встречи, в сердце, мыслях и боксерах Шивона занял топовые позиции. Кажется, всерьез и надолго.

Омега в целом не мог не согласиться с доводами альфы, но такой холодный подход там, где дело касалось юных пациентов, их страданий и боли, напрягал и расстраивал.

– А вне работы, Шивон-ним, вы также, м-м-м… сдержанно относитесь к детям? – поинтересовался, нахмурившись.

– Предпочитаю взрослых, Чимин-щи. Ничего не могу поделать: мне с ними интереснее. Впрочем, о детях я тоже всегда не прочь поговорить, точнее, о детских болезнях, новых методах лечения.

– Как же вы вообще с таким отношением к детям попали в педиатрию? – грустно усмехнулся омега.

– О, тут без вариантов, знаете ли. Последние полтора века все альфы нашей династии были детскими хирургами. К хирургии, кстати, я всегда неровно дышал, но вот эта специфика вынужденная, бескомпромиссная, с уклоном в детство… А почему, собственно, вас так это волнует? Я с уважением отношусь к коллегам, которые и эмоциональное, и интеллектуальное готовы положить к ногам каждого юного пациента. Просто сам не такой.

– Ну а свои дети? Ведь будут же они у вас когда-то?

Шивон посмотрел на омегу мягко, также мягко улыбнулся, промолвил серьезно:

– Если они будут у меня от вас, Чимин-щи, я утоплю их в любви и нежности. И отцом буду идеальным. К остальным я едва ли смогу когда-то питать подобные чувства.

Чимин подумал в этот момент, что правильнее было бы прямо сейчас рассказать Шивону о Юнги. Или просто уйти, ничего не рассказывая. Но альфа смотрел с такой нежностью и теплом, вел себя так обходительно и галантно, был так мил и весел, что Пак решил дать ему шанс. И себе тоже. Мало ли, Шивон изменит свое отношение хотя бы Юнги. А если нет, Чимин всегда сможет уйти. Но сейчас, омега признавался себе, уходить ему совсем не хотелось.

***

Три дня спустя после того, как Шивон предложил Чимину отвезти его в Пусан, а Пак отказался, Ше на сеульский вокзал приехал, чтобы встретить возвращавшегося в столицу омегу.

И прижимал, и прижимался как никогда крепко. И все снимал и снимал обонянием нежнейший, едва-едва слышный аромат. Точнее, микс ароматов: дыня Чимина и что-то совсем еще детское, наивное, трогательное. Отдающее теплым молоком с тончайшим ванильным оттенком. И любовью. Но другой совсем. Не опасной для альфы. Скорее и почему-то делающей уязвимым Чимина.

Альфа отстранился, очередной раз втянул носом аромат нарочито громко и сказал наивно-восхищенно:

– Твоя дыня сегодня отдает почему-то молоком и ванилью, – из-под полуопущенных век впиваясь в Чимина взглядом, замечая, как тот свой опускает, а потом упрямо губы сжимает, говорит спокойно, чуть насмешливо:

– Именно так, Шивон: молоко и ваниль. Ревнуешь к запаху?

– Нет, – засмеялся. – Какой-то он детский очень. Это как ревновать тебя к ребенку. Да еще омеге, кажется. Хотя, – нахмурился, – я ревную тебя ко всем. Потому что ты мой только. И я ни одного соперника, будь то ребенок или взрослый, не потерплю рядом.

Чимин вздрогнул, прямо сейчас вновь испытав острую потребность рассказать Шивону обо всем и уйти. Но тот к полным губам прижался крепко, властно, яростно, по шее под затылком пробежал пальцами нежно, выпустил свой остро-пряный дурманящий сейчас феромон кинзы, зашептал на ушко, мурашек запуская по коже:

– Я соскучился, Чимин. Безумно соскучился. Хочу тебя. Каждую клеточку твоего прекрасного тела хочу гладить, губами, пальцами касаться. Хочу вылизать твои соски, твое кольцо губами и языком ласкать, утопить тебя в себе, собой затопить, заполнить. Хочу твоей глубины, твоей узости, мой сладкий.

И Чимин одними этими страстными искренними словами, этими прикосновениями нежными и объятиями сильными взбудораженный до предела, не мог сказать ничего, и уйти не мог. Лишь хриплым, рваным эхом ответил:

– И я хочу тебя…

А потом были розовые лепестки и маленькие ароматические свечи в роскошной ванной, и холодное Rose Gold Methuselah, и горячий, снова на тонкой грани между болью и удовольствием, обо всем заставляющий забыть, бесконечно долгий секс…