Часть 12 (1/2)
– Ван, я не могу и не буду врать: эту ночь мы провели с Чимином, – голос-снег и лицо белее белого, и взгляд – застывший, холодный.
Юнги не звонил, не предупреждал о визите и не думал о том, что потом будет. Как будет, так будет. Просто пришел, надеясь, что застанет омегу дома. И, не здороваясь даже, едва Ван на пороге квартиры показался, правдой своей ударил. И замолчал, готовый к тому, что Го уйдет сразу. Но тот стоял, замерев, к стене прислонившись, словно примерз и к голосу, и к взгляду, и к признанию этому чудовищному, которое внутри и адским пламенем, и холодом лютым обжигало.
– Ты любишь его… – это не вопрос, не утверждение – надежда, которая или оборвется сейчас, или…
Лед трещит, в голосе Юнги теперь боль и неуверенность:
– Я не знаю, как это назвать. Не знаю. Да, люблю. Как друга, как… Это безумием каким-то было. Я виноват в том, что произошло. Я должен был остановить и остановиться. Но не хватило сил ни на то, ни на другое. В тот момент я хотел его, Ван.
– А… он? – Го, кажется, никогда не сможет произносить это имя.
Он люто ненавидит и его, и того, кто его носит.
– Он?.. Чимин сказал, что эта близость для него была лишь физической потребностью. У него течка... А у меня… Ты сам знаешь. Донсен уехал из Пусана сегодня днем. Просил не говорить тебе ничего, но как молчать о таком? И это звучит сейчас, наверное, как насмешка, как издевательство, и ты можешь не верить, но я люблю тебя. Все равно люблю… И именно поэтому пришел. Мое молчание отравило бы нам будущее… Хотя о каком будущем я сейчас говорю. Этой ночью, кажется, я вас обоих потерял… Пусть так. Лучше так, чем врать.
Ван молчит, и Юнги, который смотрел на него все это время, но, кажется, не видел, только сейчас замечает, что омега, всегда ухоженный и холеный, нынче такой же бледный, осунувшийся, вымотанный, как и сам Юнги. И у него синева под распухшими заплаканными глазами. И всегда аккуратно уложенные волосы сейчас растрепаны, и спутанными рваными прядями обрамляют лицо.
«Что я наделал? – Юнги разрывает от боли. – Себе и Вану сломал жизнь в одночасье. А Чимин? Как бы хотелось верить в искренность его слов, в то, что не с кровью и болью он отпускает эту ночь. Но что-то ведь не дает верить. Его отъезд, хоть, кажется, и не спонтанный, все равно на бегство похож. Да, течка. Да, гон. Ему было бы хорошо с любым альфой? Он так убедительно говорил. Слишком убедительно. Будто готовился и к этому разговору, и к тому, что до него случилось…
Мы столько лет были вместе. И ни намека. Ни полслова от него, что есть что-то большее, чем дружба. И сейчас так просто, так логично все, что случилось, списать на физиологию. И поцелуй Чимина после выступления, и все его слова. И то, что я хотел его. Я с первого гона хотел его, наверное. И только ли о теле мечтал? Но как бы ни было, Чимин всю ответственность за эту ночь пытался снять с меня. Слишком взрослый, слишком разумный для маленького… Когда же ты успел повзрослеть?..
«Ты друг, хен. Лучший, любимый друг», – Юнги так отчетливо слышит сейчас голос Чимина, словно омега рядом стоит.
«Любимый. И альфа на одну ночь… За что мне это? Для чего?»
– Юнги, пожалуйста… Ты слышишь меня? – другой голос, глухой, убитый, прерывает размышления. – Омега сам пришел к тебе этой ночью?
– Сам… И ушел, когда я спал… А потом, много часов спустя, об одном просил только: нашу дружбу сохранить. Сказал, больше ему от меня ничего не надо. Я пообещал, что так и будет. Иначе никак.
– Еще одно, Юнги... А если у Чимина ребенок появится?
– Ему не нужен ребенок. Он дал это понять совершенно четко. Чтобы не забеременеть, Чимин контрацептива выпил в два раза больше, чем надо.
Альфа молча кивает, прощаясь так. Направляется в сторону лифтов, пока Ван стоит неподвижно у дверей квартиры.
– Юнги, это все? – в негромком голосе омеги теперь столько обреченного отчаяния, столько боли, что Мин останавливается тотчас, но повернуться, в глаза пары посмотреть нет сил.
– Тебе решать, Ван. Сможем ли мы быть вместе после того, что случилось. Ты сможешь быть рядом, не упрекая меня? Доверяя? Принимая то, что я никогда и ни при каких условиях не вычеркну из своей жизни лучшего друга, с которым… занимался любовью. С которым изменил своему парню…
Ван глаза закрывает, лицо искажает гримаса боли.
– Юнги, а ты можешь дать слово, что сохранишь верность мне, что твоя измена так и останется первой и единственной? Что ты не побежишь к нему при первой возможности?
Ван опускается на пол, тихо плачет, уткнувшись лицом в ладони. И альфа не выдерживает, скорым шагом идет к омеге. Ему страшно. Страшно, что потерял Чимина, что Вана может потерять сейчас.
– Ван!
– Уходи, Юнги. Уходи.
Альфа останавливается в метре от пары.
– Я даю слово.
– Уходи…
Юнги не спорит, уходит, не обернувшись. А Ван парное кольцо теребит. Он и на пальце Юнги видел свой подарок. Мин не снял его, несмотря на прошедшую ночь.
«Тварь. Ты все-таки смог затащить в постель моего альфу! Этот ваш короткий поцелуй на сцене в полумраке, эта ночь! Все так удачно совпало для тебя. Не сомневаюсь даже: именно ты оставил своего хена без блокаторов перед выступлением. А потом пришел к нему! Сам пришел!
Как хорошо, что я сказал о нашем бракосочетании! Как хорошо, что так с кольцами все обставил. Небо! Теперь мне надо срочно придумать способ, как, в самом деле, женить Юнги на себе. Хм… Ну-ну! Ты сам, маленькая шлюшка, и подсказал мне безотказный вариант. Возможно, я им воспользуюсь. Да, я, конечно, прощу Юнги. И великодушно разрешу ему общаться с тобой. А за год, что вы не будете видеться, парные кольца я и Юнги, действительно, заменим на обручальные. Впрочем, ты ведь уже сегодня мог забрать у меня альфу. Трудно было представить более подходящий момент. Но не только не сделал этого, а еще и пожелал нам счастья. Переспал и отпустил. Несмотря на то, что любишь. Была ли это месть? Или ты чего-то другого добивался? Но ведь ушел! Хоть бы ты в небытие свалил, тварь! Ненавижу! Всю жизнь буду ненавидеть!
Ван поднимается с бетонного пола, сжимая кулаки изо всех сил. Голову вверх:
– Маленькая дрянь! Пусть когда-нибудь из тебя выльется столько крови, сколько слез я пролил за эту ночь! Пусть все твои ночи будут наполнены слезами и болью!
А потом, заходя в квартиру, всхлипывает, улыбается, шепчет:
– И все-таки ты мой, Мин Юнги. Все-таки мой…
***
После неожиданной, кажущейся невозможной ночи, проведенной с Чимином, и тяжелого разговора с ним, в котором двое все, кажется, выяснили, Юнги чувствует лишь пустоту и глубокую усталость. И не верит, что донсен был искренен с ним до конца. Альфе бы в тот момент, когда младший о дружбе говорил, об одной ночи, о будущем, своем и хена, глаза Чимина увидеть. Да, омега звучал очень убедительно. Но почему же так тяжело, так неспокойно. Внутри будто глыба многотонная ворочается. Царапает, выворачивает наизнанку. И под лопаткой тянет, саднит. Не сильно, но вполне ощутимо.
«Моя душа, видимо, там обитает», – вздыхает Юнги, бесполезно пытаясь унять несговорчивую мятущуюся эфемерную материю. – Успокоиться не может, вот так познав Чимина.
Любимый маленький донсен. Искренний, чистый, невинный. Экс-невинный. Юнги ото всех его был готов оберегать, от себя не уберег только. А Чимин, кажется, и не хотел никого другого. Невинность свою для одного Юнги берег. Ведь если на минуточку перестать винить себя в произошедшем, четкое осознание приходит: да, Юнги не удержался, но Чимин сам пришел к нему, сам попросил его взять. Пусть и в течном угаре, в горячке дурацкой. Ведь это не первая течка Чимина, но первая, которая закончилась так.
Небо! У альфы, несмотря на максимально возможную выпитую, наконец, дозу блокатора, при одном воспоминании о том, как он ласкал Чимина, как брал, входя поначалу осторожно в нетронутое, прекрасно-тугое, смазкой истекающее нутро, все тело подергивается мелко, кровь бежит быстрее, вновь под лопаткой саднит ощутимее и цветок ароматом нежно-сладким, благодарным, все пространство заполняет, но и гаснет, едва Юнги вспоминает непростой разговор с омегой.
Он сказал Чимину искренне, не кривя душой, что готов с Ваном порвать, с донсеном остаться. И университет отложить, и работать, и ребенка воспитывать, хоть и не готов к отцовству. Он бы и сделал все это, но омега отказался, ушел. Одна только дружба ему нужна была. И ведь яснее, кажется, некуда сказал. Но почему так тошно, так муторно? Или Юнги просто накручивает себя?
А потом был разговор с Ваном, и он прогнал Юнги, но альфе кажется, что у этих отношений есть будущее.
Вымотанный, измученный, терзаемый сомнениями, он после разговора с Го не к себе домой пошел, но, как всегда, когда плохо было, к отцу и папе. Где тепло и уютно, где любят и ждут всегда, и помочь готовы. Поддержать словом и делом. И молчанием тоже. Оно иногда любых слов нужнее и спасительнее.
Юнги обнимает отца и папу, о дискотеке и выступлении рассказывает – родители выпускников только на официальной части мероприятия были, потом уж дали детишкам побеситься всласть. Вот Юнги и побесился…
– Сынок, иди пить чай, – Мин Джоно выкладывает на тарелку куски ароматного, только что приготовленного им яблочного пирога, пока Юнги заканчивает принимать душ и в одних легких шортах заходит на кухню, целуя папу.
– Сейчас. Сверху накину что-нибудь, – левым плечом поводит, по-прежнему ощущая тянущую, саднящую боль.
Направляется к выходу, возвращается быстро. Подходит к окну, в руках сжимая футболку:
– Пап, посмотрит, пожалуйста, под лопаткой саднит сильно. Я, наверное, поцарапался?
Джоно присматривается, касается осторожно подушечками пальцев бледной чистой кожи сына.
– Юни, ничего не вижу. Ни ранок, ни царапинок. Может, потянул мышцу, сынок?
– Наверное, – боль по-прежнему дает о себе знать, и Юнги морщится, одеваясь.
И не только снаружи больно, внутри сейчас похлеще саднит и ноет. И тяжело, и тревожно, и давит что-то. И на глаза давит тоже.
– Сынок, позвони Вану, пусть приходит, попьем чай вместе. Уедете ведь скоро, – папа смотрит на него с грустью и нежностью.
Его мальчик. Внимательный, заботливый, неравнодушный. Трудолюбивый, успешный и умный. Взрослый и такой маленький еще. Он всегда для них с мужем будет маленьким. А сейчас он, кажется, такой уставший, потерянный, измученный.
Юнги в ответ на предложение Джоно головой качает отрицательно. Вздыхает, говорит тихо:
– Знаешь, пап, хочу сегодня с вами побыть. Никого не хочу видеть.
– Конечно, мой родной.
Джоно обнимает сына, а альфа Мин Минсок, что тоже появился на кухне, обоих заключает в объятия. И Юнги не может больше сдержать слез. Он безумно устал за прошедшие сутки. Он будто десять лет прожил за эти часы. Он, безусловно, потерял что-то очень дорогое. И эту потерю – сейчас кажется – не вернуть. А ответить за нее придется. Вот только кому и когда?
Да, он совсем молод еще. Но сколько помнит себя, всегда знал, чего хотел. Шел упорно к своей цели или мечте. А сейчас не знает вообще ничего. Юнги будто на вершине скалы стоит, и любой шаг для него все равно обернется падением в пропасть. Тоска и безнадежность невыносимы, и объяснить их невозможно. И в родительских объятьях плачет сейчас не восемнадцатилетний альфа, а маленький потерянный мальчик.
– Устал, как же я устал…
А папа с отцом молчат, лишь обнимают крепче, просто давая сыну возможность вместе со слезами отпустить что-то горькое, тяжелое, тоскливое, ими обоими незамеченное. И надеяться, что Юнги справится со всем. Сможет.
– Все будет хорошо, сынок, – шепчут тихонько, а Юнги долго еще не может успокоиться, но затихает, наконец… И, кажется, становится немного легче. Хотя яснее не становится. И боль отпускает понемногу. И внутри. И снаружи.
***
Два следующих после выпускного дня Мин провел у папы и отца. Выплакался, выспался, выговорился, насколько это было возможно, объясняя свои внезапные слезы простой усталостью, завершением одного важного этапа в жизни и приходом очередного, который потребует еще больше сил, внимания, напряжения и личной ответственности. И волнением за Вана, которому только предстоит поступать, и, конечно, за Чимина, который один остается в Пусане.
Юнги при этом маленьким ребенком себя ощутил, получив от родителей столько тепла, нежности, ненавязчивого участия, поддержки и заботы, сколько давно не получал, потому что считал, что не нуждался в этом. А вот ведь, еще как!
И он радовался этому, и принимал с благодарностью. И перестать упрекать себя не мог тоже:
– Ребенок, который взял другого ребенка! – сжимал кулаки, зубами скрипел в ночной тишине своей комнаты в родительской квартире. – И вполне мог стать отцом еще одному!
Юнги сейчас, спустя короткое время, понимал: близость с Чимином была восхитительна.
У альфы не так много партнеров было, и никогда не было девственников. Но столько нежности, страсти, тепла, удовольствия, сколько он получил и сколько хотел дать и дал… Только с Чимином такое стало возможно.
Но ночь закончилась. И эмоциональная боль, и мучения от осознания того, что он сделал, когда прошел этот невозможный угар, когда Юнги один проснулся, были невыносимы. И еще более невыносимым стало признание Чимина в том, что он выпил убойную дозу препарата, чтобы беременность не наступила.
«Донсен пожалел меня, а себя нет. И маленьким клеточкам не суждено было встретиться. И то, что, наверняка, угодно было Небу, Чимин принес в жертву нашему будущему. Не совместному. Своему для каждого из двоих. А ведь омега всегда хотел много детей. И я мог бы стать отцом. Хотел ли, был готов, это другое уже. Но если бы Чимин не выпил препарат, я принял бы все, что последовало за этим. А вдруг омега не принял лекарство? Нет, едва ли он стал бы врать о таком».
Юнги вздрагивает вдруг. Он так и не смог совсем забыть тот странный, увиденный несколько лет назад сон: малыш, похожий на Чимина и на него, которого альфа на руках держал, пропал вдруг.
Это простое совпадение. Или нет? Кто же знает?
Одно ясно: Чимин ушел. У него свой путь. И у Юнги тоже.
***
Ван звонит и просит о встрече спустя три дня после выпускного. Он появляется на пороге своего дома еще более бледный, исхудавший, потерянный. И подходит к Юнги как-то неуверенно, чуть пошатываясь. И синяки под его глазами темнее и выразительнее, а сами глаза покрасневшие, опухшие. Ясно, что Ван плакал недавно. И запах его розы даже для обычных дней такой бледный, угасший.
Зато говорит он хоть и едва слышно, но твердо:
– Я ценю твою честность и благодарен за нее. Помню, ты дал слово не искать особых встреч с Чимином, но сказал, что от дружбы с ним не откажешься никогда. Прошло несколько дней. Ты, я уверен, снова выбирал между нами двумя. Если тебе важнее другой, я все приму без единого слова, уйду прямо сейчас и никогда больше не напомню о себе. Только не лги мне, пожалуйста.
И голову опускает, теребит парное кольцо на своем безымянном пальце. Юнги берет его левую руку в свою. И своим украшением кольца омеги касается.
– Ван, я не выбирал, донсен избавил меня от тяжелой необходимости. Все, что я сказал тебе два дня назад… Ничего не изменилось. И я бы снял кольцо, если бы ты был мне безразличен… Пак Чимин – мой лучший друг. Го Ван – мой омега.
– Я люблю тебя, Юнги, – Ван не говорит, едва шелестит и оседает у ног альфы.
Тот на руки подхватывает, испуганно, резко:
– Ван, Ван, все хорошо. Я буду рядом, мой цветок. Мы будем вместе.
Омега глаза открывает, смотрит из-под полуоткрытых век мутным взглядом и снова «проваливается в небытие». Он до неба готов прыгать теперь от радости, и Небу возносить благодарственные молитвы, но лежит, замерев, вдыхая тихонько горько-сладкий цветок, произнося без конца беззвучно:
– Ты проиграл, Чимин! Ты проиграл.
***
Сентябрь почти на исходе. Го Ван и Мин Юнги уже месяц как должны были расписаться. Но и в очередном разговоре Юнги ни слова почти не говорит о личной жизни. А омега не спрашивает, хоть и очень хочет. Двое больше об учебе разговаривают, о планах на будущее.
У Мина много новых впечатлений и эмоций. И катастрофически мало времени. Он с утра до вечера в университете, на лекциях и в учебных лабораториях. И несколько ознакомительных походов в сеульские клиники у первокурсников уже было.
– Юнги, тебе, может, и укол кому-то разрешили сделать? – улыбается Чимин, глядя на хена. Уставшего, кажется, но довольного, воодушевленного, сияющего.
– Пока только утку разрешили вынести, – смеется Юнги. – Практики, даже самой элементарной, еще нет. Но есть пару десятков «а» за теоретические занятия и лабораторные работы.
– Пару десятков? Какой же ты молодец, хен! Я так рад за тебя. Ты, наверное, очень счастлив?
Молчание длится несколько секунд.
– Я… Да, счастлив, что поступил и учусь. И пока мне все очень-очень нравится! И нравится, что получается, что быстро схватываю все. Знаешь, это не моя оценка даже, так преподаватели говорят. А еще, Чимина, – в глаза омеге смотрит, чуть улыбаясь, – я благодарен очень своему самому любимому профессору. Умному, терпеливому, вдумчивому.
Чимин глядит в монитор, глаза блестят:
– Спасибо, хен…
– Тебе спасибо, Чимина. Химия, и общая, и биоорганическая, и аналитическая, все так просто и легко дается. И я каждый раз вспоминаю и благодарю своего маленького донсена.
– Да ладно тебе. Ты ведь и сам отлично подготовлен. Я так, по мелочам только.
Юнги качает головой:
– Не надо, Чимина, умалять свой вклад. Ты умница и здорово помог мне. Уже сейчас на занятиях было пару моментов, когда именно благодаря тебе я справился и получил высшие баллы. Знаешь, я вообще готов пахать с утра до вечера, чтобы стать классным врачом. И от много готов отказаться. От сна, отдыха, развлечений…
И Чимин не сдерживается. Так спокойно, вежливо-незаинтересованно, с легким смешком:
– И от личной жизнь? Или на нее все же остается время?
Юнги брови поднимает, улыбается:
– Ну-у-у… Мы видимся утром и вечером. И в воскресенье тоже…
– Ван-щи, похоже, тоже очень занят?
– Я не говорил тебе разве? Ван на заочное поступил. У него контракт выгодный в Национальном институте красоты и еще несколько с компаниями-производителями одежды и парфюмерии. Поэтому полноценной учебе Ван предпочел работу. Да, дома он тоже появляется нечасто. И… – хмурится, говорит с едва заметной досадой, – моя стипендия, увы, ни в какое сравнение не идет с его зарплатой.
– Хен, – Чимин в мгновение начинает звучать расстроенно, а его взгляд полон понимания и сочувствия. – Ясен перец: любая зарплата будет выше студенческой стипендии. Но вы же любите друг друга, вы рядом и вместе. Сейчас Ван-щи лидирует, но пройдет четыре года – не сомневаюсь, ты станешь крутым хирургом и зарабатывать будешь просто офигенно. Деньги – это важно, не собираюсь спорить. Но если бы со мной рядом был любимый альфа, красивый, заботливый, умный, перспективный… – Чимин с трудом сдерживается, чтобы не сказать, «такой, как ты», – мне было бы все равно, кто из нас больше зарабатывает. Уверен, что Ван тоже не парится из-за этого. Ваша любовь, как всякая настоящая, это ведь и поддержка, и понимание.
– Не парится, в самом деле, и говорит так же, как и ты, – искренне отвечает Юнги.
И Чимин, себе вопреки, не может не радоваться тому, что ненавистный ему омега хотя бы в этой ситуации ведет себя благородно. И честно признается себе: он хотел бы, дабы Го оказался меркантильным жлобом и послал бедного студента Мин Юнги далеко и подальше. Но Ван, как и Чимин, любит альфу.
А Чимин, который слышит о первых успехах Юнги, о его готовности многим пожертвовать ради возможности стать классным специалистом, с тяжелым сердцем, с подступающими к глазам слезами признает все-таки, что его ложь в том знаковом после их близости разговоре была спасительной для альфы. Для его счастья и будущего. И только Чимину разгребать теперь кашу, которую он заварил в ту майскую ночь.
И кажется, хотя родители не говорят еще ничего конкретного, Чимин сможет спрятать, увезти свою тайну далеко от Юнги. Вот только сердце свое неугомонное, дурацкое, навсегда оставит с любимым хеном.
– Чимина, хороший мой, а ты как? Мне кажется, или похудел очень? Странно, лицо худенькое, а губы еще пухлее стали. И вообще, бледный ты какой-то…
Чимин смеется чуть натянуто:
– Для альфы, у которого есть законная пара, твое замечание о моих губах так неоднозначно звучит…
Юнги головой качает и серьезно:
– Чимина, на правах твоего лучшего друга…
А омега, слыша эти слова и сам от себя не ожидая, хохочет вдруг искренне и заразительно:
– Ну да, лучшего друга, конечно… Хен. Да ладно тебе, не придирайся. И не волнуйся. Все хорошо. И я уж точно не бледнее тебя. Учусь, на курсы хожу. И пятерок у меня тоже достаточно, хотя и четверки есть. И тройбан по физкультуре схлопотал недавно.
Юнги урчит сердито:
– Меня нет – тройбан есть. Опять физрук вредничает!
– Да не вредничает! Мне вообще-то единицу надо было ставить, а он, наверное, в память о тебе, поставил невозможный высокий балл.
– И в чем ты оплошал, Чимина?
Омеге плакать и смеяться хочется.
– На козла запрыгнул и застрял, – хохочет.
Юнги сводит брови и тоже смеется.
– Запрыгнул физруку на спину, а слезть уже не смог?
– Козлу…
– Это одно и то же…
– Фу-у-у, до чего грубо. И это будущий врач! – Чимин надувает свои бомбические губы, морщит нос, звучит утрировано-назидательно, и оба тут же смеются.
А потом Юнги замолкает, мнется:
– Чимин, только пойми правильно: я скучаю без тебя, очень…
– Правильно? А разве можно как-то иначе?
– После той ночи… Мы ведь не говорили больше…
Чимин качает головой, перебивает мягко:
– Мы обо всем поговорили, Юнги. Все выяснили. И я очень рад, что эта… Это… В общем, что мы по-прежнему можем общаться. Я бы, наверное, с ума… Мне бы очень плохо было.
Юнги губы закусывает, и вздох, такой тяжелый, громкий, честный, срывается:
– Чимин, что бы ни случилось, как бы ни было. Ты мой друг. Лучший. Любимый. И все еще единственный. Мне очень жаль, что мы не увиделись летом.
Вздох в ответ. Такой же тяжелый, честный… И пухлые губы превращаются в тонкую полоску. И глаза омега опускает:
– Я обману, если скажу, что не скучаю без тебя, хен.
– Но когда-то же мы увидимся, Чимина.
Ни слова, только кивок в ответ.
Через несколько секунд оба прощаются. Чимин инстинктивно кладет руку на совершенно плоский пока живот, говорит теперь сухо, сдержанно:
– Когда-нибудь, наверное…
***
Беременность Чимина приближается к четырем с половиной месяцам, а он так и не сходил к врачу ни разу.
Намджун не просто просит, он рычит злобно, раздраженно, требует настоятельно, ругает, почти не выбирая слов и выражений.
Он переживает и за малыша, и за его несерьезного, безалаберного, легкомысленного папу. А Чимин улыбается только. Он уверен абсолютно, он каждой клеткой своего прилично уже беременного тела и души заодно чувствует: с малышом все в полном порядке.
Но омега не может пойти ни к врачу, ни на УЗИ, потому что ему даже семнадцати пока нет. Доктор как минимум родителей обязан будет поставить в известность, а Чимин хочет оттянуть этот момент до последнего. Пусть его любимые папа и отец еще немного времени поживут спокойно.
Впрочем, и они, кажется, в последние недели на Чимина смотрят уж как-то чересчур пристально, да и дольше обычного. А Юнбин неделю назад спросил осторожно, все ли с циклом течек в порядке.
– Сынок, которую уже неделю подряд твою дыню утром слышу. Аромат не слишком яркий для течного, но для обычного времени, определенно, сильнее, чем следует. И потом, ты исхудал совсем, а животик, мне кажется, подрос. Давай-ка к омегологу сходим. Гормоны проверим. Ты взрослеешь, мало ли, сбои какие-то в организме.
Чимин вздыхает, отвечает безмолвно:
«Сбой в мае случился, папа, и жизнь с ног на голову в момент стала. А сейчас как раз все идет своим чередом».
– Папа, да без вопросов. Вот только отметим мой День рождения, – соглашается сразу и папа, довольный, успокаивается.
Юнбин прекрасно помнит, как с ночи до утра усиливался его собственный природный аромат, когда он Чимина вынашивал. Впрочем, это любого омеги в положении касается. Вот только его ребенок каким боком к этому относится?
Чимин ходит в школу и в университет, где к летней химической олимпиаде готовится. Друзей у него почти нет. Юнги уехал, а с Намджуном омега встречается нечасто. Тот занят очень. Учеба в университете все больше сил и времени отнимает. Альфа все чаще говорит о том, что подработку в клинике придется оставить или свести к минимуму.
Он круглый отличник, при этом альфийское честолюбие и незыблемое желание стать лучшим врачом для своих земляков требуют от него не снижать планку в учебе. И не о формальном подходе речь идет. Намджун сроду за оценками не гнался. Он до знаний охоч и жаден. А высшие баллы являлись лишь закономерным результатом этой замечательной, любому хорошему специалисту необходимой жадности.
В начале октября Намджун встречает Чимина около школы, тащит в кафе и грозно требует рассказать о беременности родителям.
– Пак Чимин, в конце концов, – злится Нами, – ты решил доходить до конца срока и с началом родов поставить в известность папу и отца? Чтоб одним махом сразу: ты в роддом, они в кардиологию! Хватит, Чимин. Перестань хотя бы над малышом издеваться, покажись врачу.
– Да я нормально себя чувствую, – в который раз отмахивается, сейчас, впрочем, как никогда вяло омега. – Намджун, я даю тебе слово, что расскажу все родителям в День рождения. Или на следующий день.
– Свежо предание, – Намджун выглядит расстроенно, звучит теперь грустно-тревожно.
– Я обещаю, Нами. Тянуть больше некуда. Мне хотя бы от физкультуры освобождение взять. Пару дней назад по канату взобрался кое-как и чуть не рухнул, в глазах потемнело.
У Намджуна от этих слов тотчас темнеет тоже. И там же:
– Засранец мелкий, – он ладонями лицо обхватывает, – а напрягаться так, а живот напрягать! Нет, я завтра же…
– Нами, пожалуйста, – Чимин закашливается, его подташнивает, спазмы сжимают горло. И звучит он сейчас невероятно устало, и выглядит совершенно замученным, и слезы текут по щекам. – Я обещаю.
Намджун смотреть на плачущего Чимина не может вообще. Подходит тотчас, обнимает, урчит, обдает своим прохладным, свежим чайным деревом. И тошнота отпускает.
– Не толкается еще? – на животик Чимина рукой показывает.
Трогать эту сокровенную сейчас часть тела альфа бы ни за что не посмел. По его глубокому убеждению, только отец и папа могут к животу прикасаться. Ну и врачи, конечно. А Намджун еще не врач, да и учится на хирурга. Омегологию, конечно, тоже изучал, но это не его прямая специализация.
Омега робко, мягко улыбается, глядя на Нами, отрицательно качает головой:
– Нет еще…
Альфа кивает, заявляя авторитетно:
– Ну, для первой беременности это норма. Но скоро уже почувствуешь.
– Как начнет толкаться, сможешь руку приложить, – серьезно говорит Чимин.
– Да ты что, Чимина, нельзя мне!
– Еще как можно, – дразнит в ответ, улыбается, но тут же и выдает грустно. – Пусть не отца-альфу почувствует, но близкого друга папы.
И в слезы. И Намджун опять обнимает. И сам не знает, но так уверенно, торжественно даже, и абсолютно веря в правду сказанного:
– Чимина, все будет хорошо! Когда-нибудь ты спасибо скажешь себе и Небу за то, что сохранил эту беременность, за то, что забеременел вообще.
– Да сбудется пророчество, – Чимин улыбается сквозь слезы и в сопровождении друга отправляется домой.
***
Накануне Дня рождения омега покупает огромный торт, набор пирожных и конфеты. Он вечером в хоспис пойдет. Там о его днюхе не знает никто, да это Чимину и на руку. Омеге просто приятно будет провести время с мальчишками, которые так ждут его, так искренне радуются каждому визиту.
Омега не умеет играть на гитаре, но поет здорово. И после очередного урока бисероплетения маленькие подопечные непременно просят Чимина о небольшом концерте. И сами выбирают репертуар, и слушают внимательно, и подпевают своими тоненькими иссохшими голосками.
Эти мальчики и выглядят также – хрупкие, тонкие и с едва не прозрачной, как папирус, тончайшей сухой кожей. И с глазами, где жизни больше, чем у любого здорового человека, которому еще много лет суждено провести в этом мире.
И Чимин даже за несколько лет визитов в хоспис не может привыкнуть к тому, с каким спокойствием многие уходящие мальчики принимают свою участь. И как не по-детски мудры бывают. И все равно остаются детьми.
Они знают, что Чимин собирается стать врачом, и радуются, и поддерживают, и желают ему, для начала, быть самым прилежным студентом.
– Я, возможно, в другой город уеду скоро, там начну учиться, – вздыхает омега. – Буду скучать без вас, ребята.
Сгребает в охапку троих, сидящих рядом с ним мальчишек. Они такие худенькие, что Чимину легче легко привлечь к себе всех одновременно.
– Не скучай, Чимин-ши, мы с неба всегда будем смотреть за тобой, поддерживать.
– С неба… – омега с трудом сдерживает слезы.
– Ясное дело. Да мы ведь понимаем все, не маленькие, – из уст двенадцатилетнего альфы эти слова-принятия калеными стрелами летят в душу омеги, и еще тяжелее становится от искреннего, теплого. – А ты живи долго-долго и будь очень счастливым. Может, когда-нибудь сможете с другими врачами наши болезни побеждать.
Мальчики молча кивают. А Чимин не может позволить себе лгать:
– Я… Мы будем очень стараться. Вот только пообещать наверняка не могу.
– Зато честно, – кивает альфочка, и от собственной непростой правды Чимину легче становится, и мальчишки улыбаются неярко, и вздыхают.
И Чимин снова поет, и перед этим недетским мужеством и детской добротой все его собственные проблемы кажутся сейчас такими простыми и незначительными.
***
В первую же минуту своего Дня рождения Чимин получает смс от Юнги. Теплые, искренние слова и пожелания и неожиданный волшебный подарок, который заставил омегу лить слезы умиления и печали в полутемной маленькой комнате. Впрочем, Чимин вообще сейчас плачет часто. Когда не видит никто. И только Намджун знает, что улыбки и смех донсена редко теперь бывают искренними.
Нечеткая, полуразмытая в «зернах» фотография. Маленький Чимин прижимает к себе большого серого кролика.
Этот снимок был сделан много лет назад, в первый день знакомства Юнги и омеги. И Чимин вообще не знал о его существовании. А уж каким чудом фото сохранилось у хена и вовсе одному Небу известно.
Чимин прямо сейчас набрал бы Юнги, тем более, он в сети. Но этот звонок едва ли придется по душе омеге Мин Вану. Или все еще Го?
Чимин отправляет хену десяток благодарственных смайликов, спрашивает о фотографии.
Видит, что Юнги набирает текст, ждет терпеливо.
«Еще в конце июля перед отъездом в Сеул пересматривал старые вещи и нашел свой древний мобильник. Хотел выкинуть, но остановило что-то. Подзарядил, и вот какую ценность откопал. Сразу решил, что в твой День рождения тебе этот снимок отправлю».
Они переписываются еще пару минут, Юнги спрашивает как бы между прочим о планах Чимина на завтра, выясняет, во сколько заканчиваются уроки и что омега потом будет делать. Наконец, двое желают друг другу спокойной ночи, чтобы завтра вечером созвониться уже по видеосвязи. И Чимин засыпает почти сразу, неблагоразумно прижимая телефон к небольшому, но вполне четко обозначившемуся животику.
Семнадцатый День рождения Чимина мало отличим от обычных дней. Друзей у омеги по-прежнему двое: один в Сеуле, второй после лекций в университете отправится тотчас в клинику, на работу.
Чимин неторопливо выходит из школы, руку инстинктивно кладет на живот. Он с трудом уже помещается в свои форменные брюки, пуговицу на пояске неумело перешивал несколько раз, а теперь ни ее, ни замок на застегивает. Легким ремешком, в котором пробил очередное отверстие, ограничивается. И рубашку носит на выпуск, благо, школьный этикет этого не запрещает. А сверху одевает еще и свободный длинный джемпер. В классах сейчас прохладно, и две трети его одноклассников одеваются так же.
Чимин проходит пару десятков метров, замирает, подставляя лицо неярким солнечным лучам.
Золотая осень царит в Пусане, и золотая погода стоит: небо уже не такой острой, насыщенной синевы, каким бывает поздней весной и летом, но нежно-голубое, безмятежное. И солнышко не такое яркое, жгучее. Ласковое, мягкое, оно больше сияния и блеска придает янтарным, чуть поредевшим уборам деревьев. Алую и багряную листву подсвечивает, и кружащие в воздухе листья подобны маленьким кострам-искоркам.
Чимин вспоминает свой прошлый День рождения, который провел вместе с Юнги. Хен тогда уже с Ваном встречался, но тот уехал на показ мод в Сеул, чтобы вечером преподнести омеге свой убийственный подарок.
Но день шестнадцатилетия омега вместе с любимым альфой провел. И на пароходике они катались, и в парке гуляли, и первые аккорды той песни, что семь месяцев спустя на выпускном исполняли вместе, Юнги сыграл тогда Чимину.
Омега еще накануне Дня рождения решил, что пойдет после школы в парк. Он знает, что будет больно. Он знает, что плакать будет. И не пойти не может. Там ведь и хороших воспоминаний немало! И Чимин будет их извлекать из памяти, постарается извлечь.
Омега делает еще несколько шагов, когда кто-то незнакомый окликает его: