Часть 10 (2/2)

Он язычком бежит, пробует, лижет, тихонько стонет от удовольствия, от осознания того, что может касаться любимых губ, ощущать их тепло, податливость, мягкость. Эти прикосновения к шее, к устам мгновенно в паху в медовый ком превращаются, и он давит на возбуждающийся член и на глубину.

Но Юнги отстраняется резко, едва ли не отталкивает омегу:

– Ты хотел этого? Но почему? Как?

– А ты не понимаешь? Так и не увидел ничего? Даже сейчас...

– Что я должен понять?! Что должен увидеть?! Как прогнулся?! Как целовал и не хотел, не мог остановиться?! Это все твоя течка, твои феромоны дурацкие, мой гон… Мы же друзья! Я не могу хотеть тебя, не должен и не буду! – со злыми слезами орет альфа. – Ты понимаешь, что я Вана потеряю из-за тебя. Я тебя из-за тебя потеряю! Из-за себя! Зачем, Чимин? Зачем?!

И выбегает из комнаты.

А Чимин устало садится на стул, опускает голову и плечи. Вздрагивает, проводит по губам, снимая альфийскую сладость, которую цветок Юнги источал в момент их поцелуя, и вдыхает резкую горечь миндаля, что излучало тело альфы, когда он кричал и плакал минуты назад.

Юнги впервые плакал. И впервые кричал на Чимина. Своего лучшего друга. Которого целовал, не имея сил остановиться. А Чимину плакать нельзя. Будет еще время. Сейчас он должен переодеться и двигаться дальше.

Он выходит в холл, сталкивается с выпускниками, которые тормошат его, благодарят за бомбический номер, интересуются, где Юнги.

– С Ваном, где же еще быть двум влюбленным? – широко улыбается Чимин, а слезы уже скапливаются в уголках глаз.

– Чимин, если бы не знали о вашей с Юнги дружбе, подумать можно было, что она давно себя переросла, – смеется один из выпускников.

– О, ребята, знали бы вы, сколько они для этого репетировали, сколько нервных клеток мне убили, пока картинка стала реальной, – Сонсу подходит к Чимину, обнимая. – Это было выше всяких похвал. И исполнение, и номер. А уж твой наряд. У меня чуть крышу не снесло, – шепчет тихонько. – И у Юнги, кажется, тоже.

– Чимин, – Сонсу, едва они вдвоем остаются, хмурится, говорит строго, грустно, – что это, в самом деле, было? Где Юнги?

Омега выпускает свои феромоны, которые вне разгоряченной толпы возбужденных танцами и эмоциями выпускников звучат вызывающе-отчетливо. И не скрывает одну правду, чтобы за ней другую спрятать:

– Это течка, Сонсу-щи… Спасибо вам большое.

Торопится в сторону кабинета.

– Я бы сказал, что это любовь. И никаких игр, – глядя вслед омеге, выставляет точный диагноз альфа.

– Чимин и Юнги потрясающе спели. И сыграли любовь просто невероятно, – Минхо, что вместе с Гесаном танцевал под сингл, целует нежно альфу, а тот кивает, целуя в ответ, закусывая губы, вздыхает, мысленно произнося:

«Я с самого начала видел, знал, Чимин, что ты не играл. И совсем немного времени понадобилось, чтобы понять: Юнги не играет тоже. И, несчастный слепец, даже не знает об этом. Сил тебе, маленький омега».

***

Чимин не заходит домой после школы. Родители не ждут его раньше утра: омега предупредил, что после дискотеки вместе с выпускниками отправится в ночной клуб, а потом на рассвете они вместе поедут кататься на пароходике по Нактангану.

– Чимин, как ты выдержишь? – волновался несколько часов назад папа. – В полдень у нас поезд. Ты совсем сонный будешь.

– Вот в поезде и посплю, – резонно заметил тогда омега, закрывая чемодан и отправляясь на выпускной.

Едва выйдя из школы, он направляется неспешно к дому Юнги, не зная, сколько времени проведет, ожидая.

Альфа должен как минимум найти взбешенного, расстроенного Вана, который слинял из зала неизвестно когда. Заметил ли он тот краткий, на полутемной сцене поцелуй? Чимин надеется – заметил. И всю искренность чувств к альфе, и всю нежность взаимных прикосновений, когда четыре с небольшим минуты Юнги и Чимин лишь друг другу принадлежали.

Всего четыре. Целых четыре!

Смотреть на то, как топчут твою любовь, как забывают о ней. Даже мгновения в такие моменты становятся пыткой. А для Вана она бесконечной казалась. И он не выдержал, ушел.

Плевать на Вана! Чимин будет ждать. Но чего он дождется? И что будет потом? Не нынешней ночью. А потом, когда и если он осуществит задуманное. Лучше не думать. Иначе уйдет, сбежит прямо сейчас. По сути, он в эту ночь ставит крест на одной жизни, чтобы началась другая. Но она нужна Чимину. Наверное, нужна.

В его почтальонке лежат бутылочка воды и блистеры. Те, что вытащил из рюкзака альфы, Чимин, губы кривя в горькой усмешке, выбросил по дороге к дому Юнги. А еще одну маленькую упаковку сжимает сейчас в руке, размышляя, стоит ли принимать… возбудитель. Препарат для взрослых омег, у которых во время течки слабо выражен природный аромат.

Чимин не взрослый и с ароматом у него все в порядке, и как реагирует на его дыню Юнги, он за последние сутки видел дважды. И с учетом задуманного Пак не мог этому не радоваться. Но омеге надо, чтобы у альфы от аромата омежьего тела крышу снесло окончательно. Хорошо бы и сознание Юнги вполсилы работало.

– Небо, да с чего я взял, что у меня вообще все получится? Вот вернутся сейчас хен с Ваном, и ничего не будет…

И все-таки закидывает в рот несколько таблеток, запивает водой. Замирает.

В темноте вдалеке слышны быстрые шаги, которые опережает злой, яркий аромат хена.

Чимин стоит, зажимая ладонями ароматическую железу и едва дыша.

Альфа проходит мимо, делает еще несколько шагов и останавливается, с шумом втягивая воздух, а потом тихо, безнадежно:

– Я с ума схожу, наверное…

И идет медленно к дому, в подъезде скрывается.

А у Чимина сердце стучит в груди отчаянно, бьется с такой силой и скоростью, какой не подозревал Пак. Небо дает ему шанс? Или не торопится спасти от неразумного поступка?Омега победит сейчас или проиграет? А может, уже проиграл? Этот злой крик-упрек Юнги, его слезы?

Намджун был тысячу раз прав, когда говорил, что признание омеги затруднит их с Юнги общение. А Юнги слова Чимина, их поцелуи списал на простую физиологию. Да и ладно.

– Мне не нужна любовь, Мин Юнги. Мне ты нужен ты, – омега зло сжимает кулаки, стоя у подъезда минова дома.

Достает и отключает телефон, ждет кого-нибудь, кто впустит в дом.

Пожилой альфа как раз выходит из подъезда, а Чимин здоровается громко, улыбается и проскальзывает к лифтам. Альфа принюхивается удивленно, ворчит о бессовестном поколении юных омег, которые в течку не только не пьют блокаторы, но по ночам шляются по улицам. То ли дело раньше омеги были…

А Чимин, едва дверь лифта открывается, понимает, что альфа в этом же ехал. Небольшое пространство пресыщено особым гонным феромоном Юнги. Чимин ступает в кабину, и аромат, насыщенный, тягучий, объятьями-сетями оплетает омегу, скручивает по рукам и ногам, забивает легкие, и под кожу, и по сосудам, венам, артериям течет теперь неторопливо, но уверенно, начиная свой путь с ароматической железы.

Ее, и без того распечатанную течкой, пылающую, кричащую ароматом, многократно усиленным лекарством, вылизывает. А потом спускается ниже, к плавному изгибу, где шея в плечо переходит, где кожа самая нежная, чувствительная, где альфьей метке стоять положено. И там покусывает, пробует.

И ниже, ниже… Почти все тело, от блокаторов чистое, в одну тугую пружину желания скручивает …

Лифт открывается, и сети ослабевают, Чимин выходит – и тут же новый плен, такой же сладко-горький, такой же мучительный. Омега хотел, чтобы мозг альфы погрузился в полудрему и дымку, но с ним то же теперь происходит. И его аромат, и гонный цветок Юнги доводят до дрожи, и физическое желание делают почти нестерпимым. И Чимину больно вдруг становится. Очень-очень больно. Так, как было в первую течку, когда выкручивало тело, когда каждое собственное прикосновение к коже огнем жгло, когда глубина пульсировала, выделяя смазку обильно, безостановочно, просила тугой, напряженной альфийской плоти, хотя бы пальцев, сильных, длинных чутких, просила.

Тогда ему помог запах альфы, кусочек длинного, фиолетового. А сейчас никто не поможет, он умрет здесь, он до квартиры Юнги даже десять шагов не в силах сделать.

– Больно, мне так больно, Юнги…

Он тихо скулит, плачет в унисон с внутренним волком, мелко дрожит от боли, пополам сгибается. Он сам себя в ловушку загнал. Аромат стал в разы сильнее, но Чимин не предполагал, что и желание тоже. Он хотел, он по-идиотски надеялся, что убедит, что сам заставит хотеть, что сам поведет… А сейчас умирает от боли. И только блокаторы спасут. Или Юнги, который два часа назад убегал от него, к Вану убегал. А вернулся один. Лучше бы он с омегой своим вернулся. И Чимин успел бы дойти до дома, и его не накрыло бы гонным ароматом любимого альфы и собственным, многократно усилившимся течным. Он блокатор выпил бы и новую жизнь начал. И завтра до отъезда встретился бы, как планировал, с Намджуном. И поревел бы у него на груди.

А сейчас он боится даже к двери юнгиевой квартиры подойти, но и сил вернуться у него нет тоже. В нескольких шагах от двери – на пол.

– Юнги… Юнги…

И не знает, что в паре метров от него, в квартире, также мечется и скулит сейчас альфа.

Он догнал Вана, он хотел поговорить, он объяснить хотел. Он и так все объяснил перед выступлением. Это же для Го песня была. От них с Чимином ему сюрприз. А Ван кричал, плакал, руки заламывал:

– Я видел, я все видел. Ваши взгляды, ваши прикосновения, ваш поцелуй. Это не игра была.

– Игра! Игра! Игра! – кричал в ответ альфа, не вполне осознавая, когда все-таки играл: тогда, на сцене, с Чимином рядом, или сейчас, доказывая Вану, что тот неправ.

– Кто-то увел у меня блокаторы, а у Чимина течка началась. Ты хоть понимаешь, каково гонному альфе быть рядом с течным омегой?!!! – орет, дрожа крупно, пот со лба убирая.

– Он и увел! Он тебя увести хочет!

– Я не игрушка, Ван, чтобы распоряжаться мной! – рычит злобно.

– И я не игрушка для тебя тоже, Юнги. Я люблю тебя. Выбирай: Чимин или я.

– Ты с ума сошел! Как можно выбирать между другом и парнем? Я не буду этого делать. Мы уезжаем скоро. Чимин останется…

– Я слышать не хочу о Чимине, мне плевать на него…

– Мне не плевать! И никогда не будет. Чимин слишком много значит для меня, – кричит, а Ван замолкает резко, в клубок сжимается и тихо плачет:

– Я ненавижу твоего Чимина… И тебя ненавижу… Уходи… Убирайся…

– Ван, пожалуйста, – Юнги пытается обнять, прижать к себе и с удивлением понимает, что его тело, всегда такое жадное до Вана, молчит сейчас.

И омега отталкивает, и альфа, пораженный, отстраняется.

– Уходи, Юнги! Убирайся к своему Чимину! – шипит, уходя, уверенный абсолютно, что альфа вновь бросится за ним.

Но, повернувшись, видит лишь удаляющуюся быстро фигуру.

А ведь Ван поверил всем словам Юнги: и про «игру», и про блокаторы, и про гон, и про «уедут скоро». И уж точно в то, что Мин не будет выбирать между другом и Ваном. Но ему хотелось помучить альфу, вину его усугубить, выглядеть маленьким, обиженным, нуждающимся в утешении омегой. И это утешение он, ощущая жар тела Юнги, его захлестывающий природный аромат, многократно возросшую силу пальцев и рук, рассчитывал ощутить в самом ближайшем времени. И его роза, что альфу неизменно заводила, распустилась быстро, но Юнги прижал и… отпустил, отстранился, ушел.

И Ван едва сдержался, чтобы следом не броситься. Но нет! Пусть Юнги один побудет, помучается, попереживает…

И Юнги, в самом деле, переживал, потому что впервые за много месяцев его тело, да еще в такой момент, было равнодушно и к телу, и к аромату Вана. И он, домой направляясь, думал, то едко усмехаясь, то горько хмыкая, что Ван послал его по тому именно адресу, к тому именно омеге, с которым и хотелось сейчас быть. Омеге, имя которого со вчерашнего дня почти непрерывно выскуливал, облизываясь жадно, хищно, его внутренний волк. И Юнги на пару с ним одного хотел: сжимать, сминать все тело пары, вылизывать жадно, помечая своим запахом. И, ягодицы омежьи раздвинув, там мазать, языком толкать, фурча мягко. А потом входить членом осторожно, плавно. И, наконец, в бедра донсена пальцами впившись до синяков, вбиваться в тесное, теплое, влажное, ни одним альфой до того не тронутое. И слышать стоны, и стонать самому, и, почти доведя до пика, почти дойдя до пика, кончать потом, мыча и имя омеги выстанывая. И свое слышать тоже…

Юнги показалось, что рассудок отказывает ему, когда, подходя к дому, опять ощутил аромат дыни, но такой яркости, какой никогда не слышал, и не подозревал даже, что тело омеги способно феромонить с такой силой.

– Я с ума схожу, наверное… – сказал безнадежно и пошел домой.

И там не находил себе места. И блокаторов не находил тоже. Чимин в белоснежном стоял перед глазами, и руку альфы сжимал, и смотрел так, что каждый нерв, каждая клетка тела напрягались, и жаром окатывало беспрерывно, и кровь била в пах, в член, в яйца, а потом рикошетом вверх. И снова по кругу, доводя до безумия. И цветок горчил, и снова невыносимо-сладко пахло дыней. В пустой квартире, в которой так несправедливо, так чудовищно-давно не появлялся маленький донсен.

И альфа растворялся в запахе, в Чимине растворялся, и лихорадочно ласкал себя, бесполезно надеясь, что цветок уйдет, и желание, ставшее злым, болезненно-острым, невыносимым, ненужным, отпустит наконец. Он, измученный гоном, Ваном, Чимином, из спальни вышел на кухню воды выпить, а обратно идти сил не было. По входной двери сполз на пол.

– Юнги, Юнги…

Голос Чимина. Безнадежный. Тихий. Со слезами.

Аромат Чимина. Яркий. Взрывной. Возбуждающий.

Альфа затылком в дверь что есть сил:

– Небо, за что это, когда это закончится?..

– Юнги, Юнги…

Волк альфы, затихший было, воет с неведомой прежде силой, и скулит, и когтями скребет внутри. И Юнги, слушая его, Небо слушая, поднимается, двери открывая, чтобы вновь ударило желтым, чтобы на полу, недалеко от двери:

– Чимин! Чимин!

И к нему, и на руки!

И силы столько в теле, что нести омегу он может, кажется, тысячи часов, и тысячи километров. А всего-то надо несколько шагов, несколько секунд.

До спальни…

Прошлое крошится, ломается, на осколки разлетается. Будущее темной пеленой покрыто.

Сейчас есть только настоящее. В котором один несет, сжимая бережно, источая чудесный цветочный, с крохотной горчинкой, аромат. А второй оживает от нежности, нежной силы, любимого запаха любимого альфы.

И нет пожара, нет боли. Все растворяется в мягком ласковом тепле, в том, что произойдет скоро. В том, чего оба хотели. Один, много-много месяцев назад признавшийся себе честно, второй – до конца не готовый признаться. Принять собственное желание.

Ересь. Кощунство. Сладкое, солнечное, теплое.

Лучший друг. Любимый друг. Любимый. Стонет мягко, тихо на его руках, и тело выгибает, и маленькую руку кладет на пах, сжимая. Все, как тогда… Но альфа омегу не в кабинет врача несет, а в полутемную спальню, освещаемую тусклым светом уличных фонарей и тонким серпиком молодой луны.

На постель кладет осторожно, нависает над Чимином.

– Хочу тебя, хен. Я так хочу тебя.

– Это безумие, Чимин.

– Ты – мое безумие, Юнги. Самое желанное…

– Ты – мое безумие, Чимин. То, на которое не имею права.

– Я даю его тебе. На одну ночь. Я прошу о нем…

– А завтра?

– Никто не обещал нам, что наступит завтра, – тихонько поет Чимин, касаясь осторожно пальцами шеи Юнги, не отводя взгляд от сияющих глаз.

И альфа нагибается близко, и строчкой отвечает на строчку:

– Поэтому каждую ночь я буду любить тебя, как в последнюю ночь…

Первая и последняя ночь.

И к приоткрытым губам. Накрывает своими.

И от этого первого прикосновения, от осторожных, посасывающих движений, все замирает внутри, сердце перестает стучать, и кровь не бежит по сосудам, и дыхание останавливается. А потом все взрывается и срывается, и с удвоенной силой и скоростью стучит, и бежит, и дышит…

Губы его лучшего друга, его омеги… Есть ли в мире большая сладость и мягкость, нежность и податливость?

Их своими накрыть, не отпускать долго, наслаждаться снова и снова. И языком входить в рот, и чувствовать напряжение языка Чимина, и сталкиваться, и касаться-дразнить, и небо вылизывать-щекотать нежно. И чувствовать, как омега пробует альфу, его язык, и свой запускает в рот альфы, и тоже мажет, ласкает. Так неумело, так робко. И от этой робости и неуверенности полных губ и маленького языка, и невесомых прикосновений к шее и к телу, сносит крышу. И на нежность хочется отвечать силой, сжимать сильнее, ласкать жестче. Но не сейчас. Чуть позже.

Он раздевает неторопливо лежащего на кровати омегу, проводит по шее и груди, соскам, животу, невесомо, испытующе касается лобка, полусведенных бедер.

Слушает тело донсена, ощущая легкую дрожь и россыпь жемчуга на коже, улыбаясь мягко, по щеке проводя подушечками пальцев:

– Все хорошо, Чимин?

Глаза открывает, кивает и отводит взгляд.

Альфа только транки оставляет на теле омеги, а потом наклоняется, целует нетерпеливо, требовательно, покусывая губы:

– Разденешь меня?

Омега вздрагивает, смотрит неуверенно, кадык дергается.

– Чимина, я могу сам, но мне будет приятно, если ты это сделаешь. Я хочу и готов гладить и ласкать тебя непрерывно, но мне и твоих касаний хочется, и твоего взгляда. Не отводи его, пожалуйста.

И смотрит внимательно, и урчит призывно, и радужка полыхает алым.

Чимин улыбается, тихонько урча в ответ, кивает.

Альфа руку протягивает, помогает подняться, на ноги стать.

Маленькие пальчики цепляют кромку футболки, тянут ткань вверх, а потом проходят по шее, спускаются ниже, задевают уже возбужденные соски альфы, пробегают по бокам, нежно касаются живота. А после альфа чувствует теплое дыхание на коже и короткие, одно за другим, прикосновения губ к шее. А потом теплые влажные уста накрывают поочередно то один, то второй сосок. И маленький язычок кружит по ареолам, покусывает осторожно затвердевшие «жемчужинки», вылизывает навершия и выбивает у альфы первый стон. Низкий, громкий, несдержанный. И Юнги голову запрокидывает, к шее снова ощущая прикосновения, от которых тело подрагивает мелко и тысячи мелких мурашек бегут по нему…

А Чимин уже возится с ремнем, расстегивает его, и пуговицу, и ширинку, и спускает плотные джинсы альфы до пола. И Юнги освобождает босые ноги, а маленький течный девственник снова и снова сквозь плотную ткань хипсов прикасается губами к возбуждению альфы, и гладит чувствительную кожу бедер внутри.

Юнги дышит тяжело, прерывисто. Отрывается от омеги, на руки подхватывает, кладет на кровать, последние предметы одежды снимает с обоих. И ласкает пока одним взглядом все худенькое, напряженное сейчас тело. И Чимин вновь отводит в сторону голову, и глаза закрывает.

– Чимини, мой маленький донсен, – голос гладит, ласкает не меньше прикосновений, – посмотри на меня, не отводи глаза снова. Мы ведь оба хотим одного? И в тот момент, когда это случится, я хотел бы видеть твои глаза.

Омега кивает.

– Когда ты прячешь от меня взгляд, мне кажется, я против твоей воли творю с тобой что-то непристойное.

И Чимин улыбается:

– Непристойно-прекрасное, и я сам хочу этого. Очень хочу.

И словно в подтверждение своих слов выпускает сладкий возбужденный феромон.

– Закрывая глаза, я просто прислушиваюсь к себе, к своему телу, хен.

– И что же? – смеется тихонько альфа.

А Чимин ноги разводит, и, чуть приподнимая ягодицы, стараясь не отводить смущенный взгляд от глаз пары, ведет юнгиевы пальцы к самому сокровенному. И Юнги касается осторожно чуть напряженных половинок, задевает сомкнутый плотно, но увлажненный сильно, девственный вход, ощущая, как тут же выходят из нутра новые капли. Тягучие, душистые. И простыня под омежьими ягодицами, и пальцы альфы становятся мокрыми от обилия ароматной смазки.

И гонный волк внутри мечется, требует взять пару. И течный волк скулит тонко, жалобно, и просит омегу стать на четвереньки, поднять и развести ягодицы, хочет быть вылизанным и взятым.

И Чимин смотрит в потемневшие глаза, танцующие в них алые искры, слушает в момент ставшее напряженным, шумным дыхание. И чувствует первые осторожные прикосновения влажных от его смазки пальцев альфы к своему члену. И губы снова в поцелуе глубоком, чувственном сливаются. И Чимин мычит, потому что альфа, целуя, не перестает ласкать его уверенными, быстрыми движениями, одну лишь только силу прикосновений меняя: сжимает член то мягко, то ощутимо сильнее.

И омега дышит теперь быстрее, и в кулак альфы толкается, и подмахивает бедрами, и, всякое смущение откинув, сконцентрировавшись лишь на растущем плотском удовольствии, стонет так нежно, сексуально, томно, что собственное полувозбуждение Юнги твердеет алмазом под эту чувственную музыку.

А потом Чимин замирает ненадолго, выгибает тело, напрягает ягодицы и, выстанывая имя альфы, изливается, пальцы пары увлажняя вязкой белесой влагой. И Юнги, не отводя взгляда от разнеженного, расслабленного омеги, слизывает ее до капли, будто сладкий дынный десерт. И урчит, и жмурится, и на донсена смотрит с обожанием.

Бисеринки пота в свете полумесяца поблескивают на лбу омеги, и маленький кадык выступает на запрокинутой шее. И альфа рядом ложится, ведет с нажимом губами и языком по шее, и пощипывает, покусывает ощутимо, оставляя первые мелкие отметинки на коже, понимая, что нельзя, но не имея сил сдержать эти напористые, грубоватые ласки. И снова слышит тихие стоны, и в изгиб шеи впивается теперь сильнее, чем прежде. Захватывает, всасывает и всасывает кусочек нежной, сладко пахнущей желтым, кожи.

И там, где губы хозяйничали, багровеет теперь небольшой засос. И альфа вылизывает его и урчит довольно. Эта метка останется на теле Чимина и будет некоторое время напоминать о проведенной вместе первой ночи.

«И последней ночи…

Но зачем она тогда?

Нет, лучше не думать об этом сейчас».

Чимин тихонько ворочается и довольно урчит под боком, а альфа тянется за лежащими на тумбочке влажными салфетками, вытирает впалый животик омеги от остатков спермы, и тот смеется тихонько:

– Щекотно, хен…

И тянет на себя, и альфа не сопротивляется, ложится сверху на теплое, подрагивающее тело, потирается полувозбужденным членом о мягкий теперь омежий.

А Чимин пальцами бежит вдоль позвоночника пары, и зубками покусывает альфье плечо, несколько крохотных отметинок оставляя на нем тоже.

А потом извивается под альфой, толкается вверх, выворачивается.

– Ляг на спину, Юнги, – просит тихо.

И альфа подчиняется тотчас. Он проявит еще инициативу, он возьмет совсем скоро того, кто был его лучшим другом, того, для кого он был лучшим, но в какой-то момент на смену дружбе пришло более сильное чувство? И омега молчал об этом. И альфа молчал тоже. Столько лет сопротивлялся, психовал, злился на себя, доказывал себе.

Но с той самой минуты, когда на последней репетиции у обоих почти одновременно начались особые дни, у альфы тоже будто крышу сорвало. Ни доводы рассудка, ни Ван, что был почти все время рядом, не могли убить вспыхнувшее желание. И те прикосновения, и объятья на сцене, и тот поцелуй. Он хотел. Он всего этого хотел. Вопреки себе. Потому что одна аксиома сидела в голове безвылазно и тихо с того самого момента, когда первый гон наступил и Чимин был рядом. Юнги хотел своего лучшего друга, Чимин не только как друг нравился ему все эти годы.

Все это и привело сегодня Чимина к Юнги, Юнги к Чимину. И в маленькой спальне у них совсем другие, недетские игры будут сейчас. И двое одним станут. А потом разойдутся.

Тогда зачем все это? Еще есть время остановится. Но нет сил.

– Чимина, – зовет тихонько, но омега не слышит. Или не отвечает.

Ведет пальцами по животу Юнги, по тонкой волосяной дорожке от пупка к паху, касается теплого, чуть увлажненного предэякулятом, члена альфы. Опускается ниже, губы свои, эту чуму розовую, с ума сводящую, облизывает, и головку напряженного члена захватывает, посасывая и вылизывая осторожно. И пальцами касается ствола.

И альфа всем телом вздрагивает, мычит низко, протяжно, и с ума сходит от этой нежной неопытной ласки, такой желанной, потрясающе-приятной.

Только один Кегван-придурок несколько лет назад посмел касаться его донсена, и альфа отбил тогда омегу и избил наглеца. И в тот же вечер сказал, что уйдет, едва Чимин найдет себе пару. И вот сам ею стал. Халиф на час. И Чимин халиф.

Нежные губки, которые никаких других поцелуев не знали, касаются его губ, его член ласкают. И хорошо, как же хорошо сейчас. А о том, что будет завтра, не хочется думать.

Но вот Чимин отстраняется в мгновение:

– Ты слишком сухой, хен, – шепчет лукаво, – но я знаю, как исправить это.

И ягодицами, от смазки мокрыми, садится на пах Юнги, и потирается упругим задом, и альфа, одним инстинктом движимый, бедрами вверх подается резко, и Чимин от неожиданности ойкает, а потом сам приподнимается, ведет ладонью по кольцу, увлажняет пальцы, и смазку свою наносит на альфийский член, и вновь касается его, и теплыми влажными пальцами ведет вверх-вниз, сжимая ощутимо. И вот уже наклоняется к паху, и снова головку в рот, и ласкает языком, и кружит по ней, и в уретру мягко толкается, и губами сжимает, и насаживается так глубоко, как может, и руками помогает себе, лаская ствол.

Юнги стонет, мычит, мечется по кровати, и мечется, воет его гонный волк. Он прямо сейчас другой глубины, другой, не сравнимой ни с чем, сладости хочет. Он пробивается сквозь негу, истому, накатывающее мощными волнами удовольствие. Отстраняет Чимина усилием воли, мягко, но властно, и смотрит так, что внутренний волк омеги замирает, и сам Чимин понимает: время пришло. И замирает тоже.

Юнги встает, поднимает омегу, к себе прижимая, оглаживая по спине, пахом, возбужденным членом, животом касаясь его плоского животика, ощущая вновь пробуждающееся желание. А потом руками под ягодицы обхватывает, толкает, и Чимин бедрами и икрами обвивает талию Юнги. И альфа так на постель садится. Целует нежно, чувственно, долго, и омега у живота по-прежнему ощущает твердыню желания, и капли предэякулята альфийского члена, и свою влагу, что, выходя из нутра, пачкает ноги альфы.

Они так близко, ближе невозможно, кажется. Но Юнги прижимает еще крепче, отчаяннее, и Чимин прижимается, и за шею обнимает, как в последний раз. В первый и последний. И оба замирают, тела напрягаются, и плоть соприкасается с плотью, и запахи смешиваются, и дыхание, сбитое, шумное – одно на двоих.

А потом Юнги ложится на постель аккуратно с Чимином, прижимает еще мгновения крепко и перекатывается, под себя подминает, отстраняется резко и на живот переворачивает, разводит бедра. И, не давая опомниться, повинуясь желанию волка, своему желанию, ягодицы омеги разводит, чуть сжимая, и губами прижимается к кольцу. И ласкает страстно, громко, победно урча, и жадно вылизывает, толкается вглубь, и снова мажет языком, и губами посасывает чувствительную кожу. И нежные стоны омеги, и влажные, с ума сводящие звуки альфийской ласки, распаляют и без того возбужденную плоть, и желание обоих.

Но вот Юнги останавливается. И теперь не языком, подушечками пальцев, мягко, нежно проводит по влажному входу, и плавно, неспешно вводит один в нутро. Чимин тихонько фыркает, инстинктивно напрягает ягодицы, и кольцо сжимается. Но альфа стимулирует настойчиво-мягко, и омега расслабляется, наконец, и дает ввести второй, и третий. И Юнги из последних сил сдерживается, потому что член звенит от возбуждения, требует глубины, узости, трения девственного нутра. Но до того, как взять омегу, альфа хочет и должен найти золотую точку нетронутой никем глубины.

– Мой хороший, маленький, прекрасный мальчик, – одной рукой гладит ягодицу сейчас пытающегося отстраниться омеги, пальцами второй касается бархатистых стенок.

И находя, и задевая, наконец, самый чувствительный островок, слышит полный удовольствия стон. И ток наслаждения, что бежит сейчас по телу омеги, напрягая и выгибая его, и Юнги передается, и альфа понимает, что не в силах больше ни секунды сдерживаться.

Он так и взял бы лежащего на животе омегу, но глаза Чимина видеть должен.

Альфа на спину переворачивает младшего, и тот разводит свои длинные стройные ноги, и Юнги садится меж них. Кладет под омежьи ягодицы небольшую подушку, руками упирается в простыни, нависает над Чимином. Смотрит с нежностью, с трепетом, с волнением. Лучший друг. О, если бы все так! Если бы они оставались друзьями. Но то, что через мгновения случится, не о дружбе.

Чимин смотрит из-под полуопущенных век. Во взгляде смущение и волнение сплелись тесно, и нежности море, и ласки океан. И тоски, и безнадежности.

«Никто не обещал, что наступит завтра,

Поэтому сегодня я буду любить тебя, как в последний раз…»

Юнги одной напряженной, пунцовой от прилившей крови головкой входит, замирает. Омега напрягается, ненадолго губы закусывает, потом кивает. И альфа все также осторожно, плавно, из последних сил сдерживаясь, входит дальше.

Чимин пытается отстраниться, стонет тихонько, простынь сжимает в пальцах. Юнги наклоняется, целует, и нежно посасывает чувствительные соски, что твердынями стоят в светлых ареолах. И Чимин расслабляется, и кольцо расслабляется тоже, и истекает смазкой. Юнги не сдерживается больше, входит, наконец, полностью с возбуждающим влажным звуком. А омега мычит, выгибается резко, подаваясь телом к альфе. И глаза на секунды открывает широко. И в них удивления и робкой радости наполовину. А еще капелька гордости от осознания того, что получил, добился кого хотел. И самое последнее осталось, самое важное перед тем, как уйдет.

Юнги тоже не верит. Но то, что судьбой обоим предуготовано было, случилось. И альфа заходится в победном хриплом урчании. И входит теперь быстро, но по-прежнему мягко, в это нежное, прекрасное, податливое тело, любуется им. Чимином любуется. Ему сладко, ему так хорошо, как никогда и ни с кем… Нет! Только Чимин сейчас. Только его бархатистая узость, только его восхитительная глубина, только его с ума сводящий аромат.

– Мой… Мой прекрасный… маленький донсен, – выстанывает, входя.

И ответом – одно лишь имя его:

– Юнги… Юнги… Юнги…

Альфа останавливается, целует, привлекает к себе:

– Мой сладкий, мой желанный, чего сейчас хочет твой волк?

И Чимин становится по-волчьи, на колени и локти опирается. И смотрит из-за плеча. И в глазах сияет ночное, животное, алое. И смазка заливает кольцо, льется по ногам. И Юнги волком рычит, и входит теперь по-животному сильно, быстро, и впивается пальцами в ягодицы и бедра, и на талии омежьей оставляет следы сильных сжатий. И меняет угол вхождения, ищет и находит вновь золотой островок. И по нему проходится, сейчас выбивая из Чимина не стоны высокие, но волчий, хриплый рык, вой наслаждения. И дрожь во всем теле. И дрожит, и рычит сам. Обо всем забывая, с ума сходя от своего маленького донсена. От пары, что сейчас кажется ему идеальной. Истинной.

Ни с кем, никогда ему не было так хорошо! Чимину же просто хорошо. Он растворяется в сладости и силе проникновений, в стонах Юнги. Он чувствует, что альфа на пике почти. И на каждый толчок отвечает, сжимая, напрягая нутро максимально сильно, даря Юнги удовольствие такой яркости, что оно разум замутняет. И альфа забывает обо всем. Он под живот подхватывает омегу, укладывает на бок и прижимается тесно. И входит по-прежнему, но в какой-то момент замирает. И Чимин слышит, как набухает, растягивая и запечатывая его нутро, альфийский узел. И член изливается в глубину. А Юнги толкает снова, и снова мычит. И имя Чимина выстанывает. Сладко, низко. И прижимает, и гладит живот, и пощипывает соски. И вылизывает, и урчит, и касается губами шеи.

– Мой маленький донсен, мой сладкий мальчик…

И, обессиленный, засыпает спустя мгновения, по-прежнему прижимая.

А Чимин не спит. Лежит тихонько, улыбается и умывается слезами.

Вот и все. Он получил то, чего хотел. К чему стремился.

Чего хотел? К чему стремился?

Нутро непривычно и неприятно давит разбухший узел. И боль, и сладость давят изнутри. Чимин отбросит сейчас все мысли, он будет думать лишь о таинстве, которое в эти секунды происходит внутри. И о том, что его первым и, сейчас ему кажется, единственным альфой, стал его лучший друг. Его любимый хен. От которого он уйдет. Потому что Юнги любит другого, и они женятся скоро. Юнги и Чимина, наверное, любит. Но предложение сделал Вану. И Вану не нужно то, что, Чимин надеется, смог заполучить от Юнги.

У Юнги планы на будущее, Юнги уже студент. И будет блестящим врачом. И Чимин тоже будет, просто отложит немного свою мечту. А может, и не отложит.

Юнги рукой, которой сжимает сейчас запястье Чимина, дергает во сне. И омега ощущает боль. Опускает глаза, усмехается горько. Парное кольцо. Его фиониты впиваются в нежную кожу. Чимин берет ладонь альфы, к своей щеке подносит, ластится. И погружается в волчью дрему, чуткую, настороженную. Последние мгновения с хеном дарит себе.

Майский ясный рассвет едва-едва вступает в права, когда Чимин чувствует, как спал внутри узел и как огнем снова вспыхивает вдруг под левой лопаткой маленький кусочек кожи. Но тут же и проходит все. И ровно в этот же момент Юнги хмурится, болезненно стонет и дергает сильно левым плечом. И тоже успокаивается быстро, и спит дальше.

Омега выскальзывает осторожно из постели. Одевается. На Юнги не смотрит. И это тяжелая пытка. Но так уходить будет легче.

Подходит к прикроватной тумбочке, скользит взглядом по стоящим на ней фотографиям. Ван и Чимин. Юнги и Чимин. Вторую осторожно кладет на столешницу, изображением вниз. А потом ставит на ладонь маленького невзрачного Феникса, который живет на тумбочке уже несколько лет. Вспоминает, как в хосписе впервые с Юджуном вместе плел птицу, не зная даже, для кого.

Смотрит на Феникса, к лицу подносит близко, тихонько всхлипывая:

– Сохрани его, помоги, пусть он будет счастлив. Ладно?

Ставит на тумбочку. Так и не взглянув на спящего Юнги, выходит тихонько из комнаты, а спустя минуту и из квартиры.

На улице он набирает и отправляет смс Го.

«Ван-щи, искренне желаю вам с Юнги-хеном счастья. Берегите друг друга».

И, сейчас он уверен в этом, навсегда уходит из личной жизни альфы Мин Юнги…