Часть 10 (1/2)
Едва Юнги покинул школу, мелькнула мысль позвонить Вану и с ним провести ночь. Но время близилось к двенадцати. Из дома, даже если омега не спал, выйти ему было бы затруднительно, ибо как вменяемо объяснить папе и отцу, куда в такое время ни с того ни с сего отправляется их любимая деточка. Вдобавок Юнги был уверен, что следующая после выпускного ночь и так будет принадлежать ему и Вану.
Один юнгиев гон омега и альфа уже пережили вместе. И Мин волновался поначалу, выдержит ли Ван его темпераментно-настойчивые, многократные и длительные любовные набеги. Но омега был настолько же жадным до всех видов альфьей ласки, насколько Юнги неутомим и горяч в ее проявлении.
Конечно, Мин не обошелся без подавителей, иначе Вану все же нелегко бы пришлось, но в целом обоюдные эмоции и воспоминания гон оставил приятные.
Юнги знал прекрасно, что он не первый у Го. Равно как и Мин не с одним омегой ночи проводил до встречи с Ваном. Но это не смущало обоих. Го, казалось, чувствовал, предугадывал, каждое желание Юнги, и старался дать партнеру именно то, чего тот хотел, даже если это сопровождалось некоторым физическим дискомфортом для самого омеги.
Альфа тоже не игнорировал замечания своей пары, и им, в самом деле, было хорошо вдвоем. Физически хорошо. А Вану еще и эмоционально. Юнги же ловил порой необъяснимый, непонятный дискомфорт, и чей-то размытый, нечитаемый образ всплывал в сознании, но тут же и растворялся в отрывистом низком мычании самого альфы, в высоких томных стонах омеги, в его аромате, который мог быть и нежным, тонким, но в минуты близости часто становился агрессивным, едва ли не удушающим.
Мин иногда думал, как Ван, спокойный, понимающий, ласковый, может время от времени так яростно феромонить. Понятно, что во время секса, темпераментного, жесткого, когда непонятно становилось порой, кто кого трахает, загорались, бешеной страстью наливались ароматы обоих. Но и в обычное время, пусть редко, когда омега был совершенно спокоен, его цветок колол злой сладостью. Мин особенно отчетливо ощутил это, когда Го и альфа вместе смотрели снимки фотосессии Юнги и донсена, и когда Ван говорил о том, что у Намджуна и Чимина вполне мог бы роман приключиться, а Юнги оборвал его грубо.
Но вчера вечером другой аромат обо всех остальных заставил позабыть. И Юнги сбежал из школы, оставив младшего в одиночестве, потому что показалось в тот момент, что иначе он не смог бы оставить его вовсе. В другом совсем смысле.
Он едва справился с соблазном притянуть, прижать так, чтобы каждый изгиб тела, его тепло, напряжение ощутить своим. И руки положить на омежьи ягодицы, и сокровенным прижаться к сокровенному.
«Нет! Нет! Нет! Безумие!»
Торопливо двигаясь в сторону дома, он думал о Ване, его розу представлял, вдыхая попутно свежий майский воздух. И – слава Небу! – справился. Но едва выпил подавитель и рухнул на постель в маленькой темной спальне, нежный теплый аромат дыни разлился по ней мгновенно. И запретный образ другого омеги встал перед глазами.
И осознание накатило вместе с очередным яростным желанием плоти. Другой! Чимин, действительно, в момент стал каким-то другим. Раскованным, свободным, насмешливым, дерзким. И запах его был в точности таким же. А потом намертво, кажется, вплелся в обонятельную память альфы, слился, одним целым стал с ней. И Чимин стал тоже.
И впервые Юнги, ненавидя, стыдясь себя, легко отринул всяческие мысли об одном омеге, чтобы не иметь никакой возможности и желания прекратить думать о другом, вспоминать о котором в такие моменты было кощунством. И хотеть, и брать тоже.
А Юнги хотел. И брал.
И представлял на постели выгнутое дугой худенькое нежное тело, и небольшие соски, и аккуратный, с нежно-розовой головкой, омежий член. И невозможно пухлые губы – на своем. И стоны, протяжные, медовые, как аромат согретой солнышком спелой сочной дыни. И в темноте спальни отчетливо, ясно слышал свое имя, которое тихо, прерывисто, протяжно, жалобно-сладко выстанывал, раз за разом, его лучший друг. Не подозревая даже, что совсем рядом, в полукилометре от него, в уютной комнатке, на кровати, где они с Чимином сотни раз сидели, лежали, лопали пиццу и смотрели дорамы, в течной сладкой, нисколько не болезненной горячке омега метался, себя лаская, и, снова и снова доходя до пика, тихо, прерывисто, протяжно, жалобно-сладко выстанывал, раз за разом, имя лучшего друга.
И это было безумием обоих. Запредельно-сладким, непередаваемо-желанным, настоящим, пусть и тысячу раз фантомным.
Все предыдущие годы, за исключением первого раза, гон подступал деликатно. Предупреждал и давал подготовиться. А сейчас хищным зверем набросился. Немедленно зажег аромат, кровь заставил течь быстрее. Всю, что в теле была, отправил вниз, особым зудом наполняя низ живота, позволяя руками снимать напряжение, разряжаться, но с каждым разом все менее эффективно.
И только к середине ночи, когда подействовали, наконец, блокаторы, напряжение спало. Тело перестало источать агрессивный, ядовито-яркий аромат миндаля, и мелкая противная дрожь прошла, и особым липким сладко-горьким цветочным потом Юнги перестал обливаться. И отрубился, обессиленный.
И только под утро уснул в своей маленькой комнате Чимин, который единолично принял самое обдуманное и самое безумное решение в своей жизни. Самое простое и сложное. То, что, казалось, ставило крест на будущем. А скорее, радикально меняло. При условии, что Пак добьется своего.
Он вспоминал алое пламя во взгляде Юнги, и сам взгляд, который будто магнитом приковало к ключицам, к лицу Чимина, и капли пота, что выступали на лбу альфы, когда омега язычком снимал такие же, но только над своей верхней губой. И хриплое «красивый», и тепло, и напряжение руки, когда Чимин крутил тонкое серебряное парное кольцо вокруг безымянного пальца хена.
Украшение, ставшее смертельной удавкой для последней надежды Чимина. Надежным кляпом, который не даст запоздалому признанию в любви сорваться с пухлых омежьих губ.
А еще он помнил, с каким огромным трудом отстранился от него Юнги. И ушел, убежал под тихий смешок донсена. От него и от одного на двоих желания.
«Одумайся, Чимин, одумайся, что ты творишь?» – робко сказал себе, и себе же повторил уверенно, искренне. – Я проиграл в битве за любовь, за душу и сердце. Но есть еще что-то. Предаю себя воле Вселенной Омегаверса. Пусть будет так, как решит она.
***
Юнги подходит к школьному кабинету, превращенному в раздевалку, и обонянием, многократно усиленным вновь начинающим бушевать в теле гоном, улавливает аромат течного омеги.
Юнги останавливается резко, пополам сгибаясь, руками обхватывает голову, воет тихонько:
– Безумие! Что Чимину делать здесь сейчас, незадолго до выступления?! Я с ума схожу, и от этого не помогут никакие блокаторы.
Он осторожно заглядывает в класс. Там темно и пусто, и только фантомное медово-желтое ласково поглаживает по шее, лижет-мажет ароматическую железу, пощипывает соски, мягким, пухло-розовым обхватывает, нежно посасывая, тоже розовое, мягкое, но твердеющее быстро…
Юнги идет к рюкзаку. Там его спасение – два блистера самого мощного подавителя, который он купил после минувшей ночи. Они сверху лежат. Открывает рюкзак.
– Блядь, где, с-с-сука, где-е-е?!
В десятый раз раздраженно пересматривает содержимое рюкзака. Бесполезно.
Альфу в жар бросает при мысли о том, как он выдержит без блокаторов. И все-таки выдержит. У него выбора нет. Все, что остается, собрать в кулак волю, полувозбужденный член и звенящие от напряжения яйца. И выступить рука об руку, рука в руке с донсеном, аромат которого преследует его почти неотступно целые сутки.
Альфа к окну подходит, открывает настежь, старается успокоить неровное, рваное дыхание. Потом из маленького умывальника плескает в лицо ледяную воду и несколько глотков отправляет внутрь, протирает лоб, щеки, шею. Холод внутри и снаружи спасением становится, успокаивает разгоряченное тело, чуть замутненный гоном разум проясняет. И теперь лишь мягкая свежесть майской ночи слышна вокруг. А сладость? Была ли она вообще?
– Я выступлю, справлюсь. Мы столько готовились, репетировали, я не могу подвести Сонсу и Чимина, которому тоже непросто, наверное. Все хорошо будет.
Альфа переодевается в черные джинсы и белую рубашку, оставляя открытой шею и часть ключиц, приводит в порядок волосы, наносит на губы немного бесцветного блеска. Направляется в небольшую комнату перед актовым залом, один из выходов которой ведет прямо на сцену.
Чхве ждет его, а Чимина все еще нет.
– Где омега? – спрашивает с беспокойством, чуть порыкивая, вытирая капельки выступающего на затылке пота, цветком наполняя пространство крохотного помещения.
– Чимин полностью готов, но придет, когда ты выйдешь на сцену, поздравишь выпускников.
– Что за хрень, что за долбаные тайны? Я не увижу его перед выступлением?
– Он сказал, так лучше будет для вас обоих, и ты можешь быть совершенно спокоен. Номер отточен до мелочей. Строго говоря, вам не о чем разговаривать в этом смысле. Обо всем остальном наговоритесь, когда уйдете со сцены. У тебя несколько минут. Я в зал за пульт. И вообще, не нравишься ты мне. Этот румянец, и взгляд, и аромат сильнее обычного. Блокатор у тебя какой-то слабый! У тебя все хорошо?
– Отлично, Сонсу, обыкновенное волнение. Не забывай, пожалуйста, что это мое первое и последнее выступление перед аудиторией, – улыбается, звучит максимально спокойно и альфа успокаивается. Хлопает по плечу, выходит.
– Ну, Чимина, вредина омежья, получишь у меня за самоуправство и тайны непонятные, – поднимается по ступенькам, замирает перед дверью, нажимая ручку. В наступившей в зале тишине выходит на сцену, погруженную сейчас в полумрак.
***
Чимин идет спокойно к актовому залу. Чхве обещал позвонить, предупредить, когда надо будет поторопиться.
В пустом, неярко освещенном коридоре, удаленном от зрительного зала, замечает стоящую у стены целующуюся нежно пару. Рука альфы лежит на щеке омеги, тонкие длинные пальцы хрупкого парня – на плече партнера. Альфа высокий очень, а омега ниже и тоньше даже миниатюрного Чимина.
Пак опускает голову, старается пройти мимо быстрее и как можно более бесшумно, чтобы не смущать влюбленных, когда слышит знакомый приятный аромат и удивленные голоса:
– Чимина-а-а-а! Это ты ли?! – говорит невозможно удивленный альфа, и едва слышный смолистый теплый запах доносится до обостренного чрезмерно течкой омежьего обоняния.
– Чимин, какой ты красивый! – раздается следом мягкий, искренне-восхищенный голос омеги.
– Парни, привет, – Чимин улыбается во весь рот, когда узнает Гесана и его спутника, выпускника параллельного класса омегу Минхо. – Извините, что помешал. Думал, все в зале.
– Мы там и были, – смущенно улыбается Минхо.
– Просто вышли проветриться, – закусив губы, добавляет Гесан. – Но скоро вернемся. А ты, такой невероятно, сказочно красивый, что делаешь здесь?
– Не вижу смысла скрывать это теперь. Мы с Юнги будем исполнять последнюю на вашем выпускном песню, – сияет, глядя на двоих, и не может сдержаться, ладони складывает бутоном, источая яркий аромат. – Гесан, как же я рад за тебя. Очень-очень рад. За вас обоих. Минхо, тебе достался самый добрый, заботливый и умный альфа. Береги его, ладно? Альфы такие впечатлительные, нежные и тонко чувствующие сознания.
Гесан прижимает к себе крепко Минхо, все трое переглядываются, хохочут.
– Непременно, – выглядывая из-под подмышки пары, произносит нарочито низким голосом омега. – На руках всю жизнь носить буду, если не оторвутся после первой же попытки.
Телефон Чимина звонит.
– Я должен поторопиться, – кивает, спешно уходит в сторону зала.
Двое целуются вновь и, взявшись за руки, отправляются следом.
***
Чимин осторожно заглядывает в комнатку, ведущую на сцену. Юнги нет здесь, только его аромат, яркий, острый, насыщенный, обнимает омегу жестко, поцелуями хищными впивается в шею, лижет-мажет ароматическую железу, пощипывает соски, посасывает розовую мягкую нежную плоть в паху. Но Чимин берет себя в руки быстрее, чем это удалось альфе. Доза блокатора омеги рассчитана ровно на столько, чтобы с ума сходил Юнги, а омега сводил и контролировал.
Чимин быстро наносит на губы розовый блеск. Стоя перед приоткрытой дверью, поправляет волосы и крохотный головной убор, слыша прекрасно усиленный микрофоном низкий, глубокий, бархатный голос лучшего друга.
– Друзья, еще раз с окончанием школы всех. Всем желаю осуществить свои мечты, поступить, отучиться, закончить, найти себя, свой путь. Свою любимую половину.
В зале тут же раздается смех, аплодисменты, голоса.
– Все верно, – смех Юнги, как и голос, обворожительный, с сексуальными, царапающими сердце, хриплыми нотками. – Я свою уже нашел.
Снова звучат аплодисменты.
– И именно Вану, своему омеге, – улыбка хена и воздушный поцелуй летят в зал, – я посвящаю песню, кусочки которой услышал случайно несколько месяцев назад, когда автор только работал над ней. А сейчас это мировой хит. Уверен, вы все знаете ее. Под эту композицию будет очень классно танцевать парам. Да, это медляк, – очевидно, отвечает на вопрос кого-то из выпускников, а потом снова смеется. – Да, надеюсь, я умею петь. Но это не все еще. Все вы знаете, что у меня есть еще и лучший друг, мой донсен, – снова аплодисменты, снова доброжелательные, веселые голоса, – омега… Да, верно, Пак Чимин. Эту песню я также посвящаю и ему, нашей многолетней дружбе. И не только посвящаю…
Чимин стоит у двери, и Юнги, что смотрит сейчас в его сторону, не видит омегу, но насыщенный аромат не оставляет сомнений: донсен здесь.
Юнги глядит в зал, кивает Енсану.
И тут же сцену заливает мягкий бледно-сиреневый свет, звучат первые аккорды, и зал взрывается довольными криками, выпускники на разные голоса произносят название песни. Но тут же и замирает все, и только негромкие шаги направляющихся к танцполу пар звучат во время недолгого вступления.
Голос Юнги, низкий, невозможно чувственный, разбивает тишину, наполняя ее первыми словами, полными боли, надежды, любви…
Чимин открывает ведущую на сцену дверь, бросает взгляд, полный боли, надежды, любви на альфу, и идет к нему, микрофон в золотистой обертке сжимая в руках, замечая, как невозможно широко открываются небольшие карие глаза, как уходят вверх темные брови. А потом Мин Юнги руку, сильную, крепкую, с длинными нервными пальцами, протягивает омеге. И Чимин подходит ближе, переплетая свои с пальцами любимого.
А зал замирает вновь, взгляды выпускников прикованы к юному прекрасному принцу.
Темные волосы Чимина перекрашены в «пепел». Серебристо-серые тени лежат в уголках глаз, делая взгляд выразительным и глубоким.
Омега в маленькой, из серебристого легкого плотного материала, короне, в белоснежном одеянии: белые скини и белая шелковая свободная блуза с высоким воротником-стойкой, широкими свободными рукавами и удлиненными серебристо-белыми манжетами. Высокие белые полусапожки на шнуровке и длинный, красиво струящийся шелковый плащ за спиной.
В зале только трое – Ван, Юнги и Чимин – знают, что это свадебный костюм. В точности такой же восемь месяцев назад демонстрировал на одном из показов Го, а Юнги и Чимин сидели тогда в зале. Сейчас младшему омеге не достает только перевязанного алой лентой букета белоснежных, источающих яркий запах каал. Вместо них в руках микрофон, и аромат другой – яркий, сносящий крышу, усиленный многократно особыми феромонами, что источает железа облаченного в прекрасный наряд Чимина.
Зал взрывается восторженными криками и аплодисментами, а омега, улыбаясь, ищет глазами Вана. Юнги заранее рассказал, где будет сидеть его парень, потому что донсен после завершения номера хотел послать Го воздушный поцелуй.
Свет софитов нежный, рассеянный, и Чимин быстро находит своего соперника. Победителя. Тем более, что Ван сидит в первом ряду.
Чимин – в белом. Лицо Вана захлестывают белизна и неподвижность. Оно будто в ледяную маску превратилось, застыло от злого изумления, а улыбка Чимина, яркая, солнечная, счастливая, делает лед еще прочнее и толще.
«Тебе больно? Конечно! Пусть тебе будет так же больно, как все эти месяцы мне».
Чимин поворачивается к Юнги, сжимая по-прежнему сильно его чуть подрагивающие пальцы и улыбаясь. Тело омеги почти чисто от блокатора, тело альфы чисто, и ароматы смешиваются, и горько-сладкое целует солнечное, нежное, сахарное.
И взгляды пересекаются. Сияющие серые глаза сейчас смотрят с нежностью в карие, и ответный взгляд полон нежности и тревоги. Взгляды, сердца, души безмолвно говорят.
Я только что очнулся ото сна,
«Я очнулся, Чимин».
«Ненадолго, Юнги».
В котором нам с тобой пришлось попрощаться,
«Я помню тот сон с Фениксом, ты был там со мной, а потом пропал, Чимин».
«Я помню его тоже. И ты пропал, Юнги».
И я не знаю, что всё это значит,
«Это может не значить ничего, Чимин».
«Это может значить, что нам предстоит расстаться.
Надолго. Навсегда. И причина не в том, что ты в Сеул уезжаешь, Юнги».
Но поскольку я выжил, я понял:
Куда бы ты ни пошел, я буду следовать за тобой.
«Даже если не я, Чимин, моя душа, мое сердце, моя память».
«Частичка тебя всегда будет со мной, Юнги, даже если тебя никогда не будет рядом».
Завтрашний день никому не гарантирован,
«Как безнадежно-больно, но как верно, Чимин».
«Как безнадежно-больно, но как верно, Юнги».
Так что я буду любить тебя каждую ночь, как будто это последняя ночь,
«Сейчас я жизнь бы отдал за ночь с тобой, Чимин.
«Только прошу, пожалуйста, не вспоминай другого, Юнги».
Как будто это последняя ночь.
«Первая и последняя, Чимин?»
«Одно Небо знает, Юнги».
Юнги поет, стоя вполоборота к Чимину, не сводя глаз с лучшего друга, с юного красавца-Омеги, маленького принца, которого любит много лет. С того самого новогоднего вечера, с того самого крема на пухлых пальчиках четырнадцатилетнего Чимина. Это крем был сладкий? Нет! Это омега в тот момент стал высшей сладостью. Запретной. Неприкасаемой.
Юнги запретил себе Чимина. Альфа, вступающий в первый гон, запретил себе маленького омегу, лучшего друга. Забывая, что и маленькие вырастают, и дружба иногда превращается в любовь.
Ладонь в ладони. По коже, под кожей бежит ток желания. Чимин посылает его Юнги? Юнги отправляет его Чимину? Не так, не так! Он рождается сам. Там, где соприкасаются ладони.
А Чимин вспоминает, как увидел впервые Вана. И как хен и Го держались за руки крепко, и меж их ладоней оказалось сердце Чимина.
Разбитое. Растерзанное. Несчастное.
Оно за эти месяцы ожило немного, и раны зажили, оставив грубые рубцы. И болело по-прежнему, и будет еще болеть. Но сейчас омега взгляд Халифа на час бросает в зал.
Ван глаз от двоих не отводит, улыбаться пытается. Но это не улыбка, а оскал. Боли, отчаяния, бессилия, злобы. И руки в замок стиснуты крепко, словно Го на замок запирает невыносимое желание броситься на сцену, расцепить ладони Юнги и Чимина, свою пару за спиной спрятать от наглого мелкого сученыша, что посмел не просто вырядиться в свадебный омежий костюм, но и выглядеть в нем не гадким утенком, а прекрасным принцем.
Юным, чистым, светлым.
И порочным, невыносимо, невозможно порочным в своей невинности.
Крохотная пауза – и вот уже Чимин подносит к своим губам-проклятьям микрофон. И музыка затихает на мгновения, чтобы вспыхнуть подобно столпу пламени и пламя разжечь в телах обоих. И с надрывом, с болью и надеждой, поворачиваясь и глядя в зал, где на танцполе танцуют пары, целуясь, лаская друг друга взглядом или робко улыбаясь. А Юнги и Чимин пальцы размыкают и отступают друг от друга, и Вану становится легче…
Если бы наступал конец света,
Я бы хотел быть рядом с тобой.
Если бы вечеринка заканчивалась
И наше время на Земле иссякало…
…но спустя мгновения альфа с улыбкой, в которой жизни и смерти пополам, обнимает крепко за талию стоящего перед ним Чимина, на чьих губах замерла улыбка идущего на заклание человека. И омега шею свою прекрасную откидывает на альфье плечо, и микрофон к губам подносит, и оба взрывают зал гармонией печали и радости:
Я бы хотел ненадолго обнять тебя,
И умереть с улыбкой.
Если бы наступал конец света,
Я бы хотел быть рядом с тобой.
Ван смотрит на двоих, хочет и не может оторваться. Они, кажется, обо всем позабыли. И не на сцене в многолюдном зале находятся, но вдвоем, в погибшем после Апокалипсиса городе. И сами погибнут скоро.
У Чимина лицо сейчас искажено болью, и брови заломлены, и пухлые розовые губы кривятся, и глаза блестят от подступающих слез.
И у Вана блестят, да у него ли одного. И тихим шепотом за спиной:
– Нереально талантливо. Можно поверить, что они влюбленные, а не друзья. А Чимин в этом белом наряде. Какой он красивый! Жених… Они оба женихи…
Вана разрывает от ревности, злости, боли, что на кусочки рвет существо, сердцем играет, как мячиком для сквоша: лупит, швыряет безжалостно в бетонную стену.
Это маленькая шлюшка Чимин играет в свою игру! А Юнги, слепец, не видит, не понимает ничего! Как пережить весь этот позор? Восемь месяцев Ван в узде держал Чимина, как только мог. И пару недель назад, кажется, самые веские слова подобрал, чтобы задвинуть мелкого на дальнюю полку отношений Го и Мина. И Чимин, казалось, сам смирился. Но нет! Затаился. И вот кусает, рвет Вана. И наслаждается этим. Ему нечего терять. Он понимает, что Ван и Юнги уедут все равно. Но хотя бы напоследок он нанесет Го такую рану, от которой тот не сразу придет в себя.
Какое счастье, что все эти идиоты вокруг принимают истинную любовь за игру. Вот только – Ван холодеет – за что принимает ее альфа Мин Юнги? Да и сам он, оказывается, актер от Бога. Или это… не игра. Это…
– Небо Омегаверсное! – воет безмолвно Ван. – Да неужели же Чимин, маленькая сучка, был прав, говоря, что Юнги сам, возможно, не понимает своих истинных чувств к Паку.
Как там Чимин предположил: тело Вана создано для Юнги до того момента, пока Мин не попробует тело донсена.
Да нет же, омега блефовал, конечно. Ему просто нужно было задеть так сильно, как он тогда мог. И сейчас он, кажется, для одного Вана весь этот чудовищный спектакль устроил.
Ван никогда в жизни, кажется, не испытывал еще такой бессильной, опаляющей ярости. Он горит в этом огне, и ничего не может сделать. Только за улыбкой прятать ненависть и боль. Пережить эти четыре минуты, растянувшиеся на четыре столетия.
«Дрянь, мелкая дрянь. Так вот он, ваш сюрприз. Юнги в самом деле мог подумать, что мне приятно будет? Он эту песню разве мне посвятил?! Паку! Будь ты проклят, омега!
Взгляд Чимина сейчас, его аромат, каждое его движение, каждая эмоция – ЛЮБОВЬ. Единственная, настоящая, глубокая. Обреченная. Она пеплом упадет у ног любимого. Но до этого яркой звездой вспыхнет.
Голос, от силы и слабости, искренности и нежности которого замолкают все в зале:
Потерялся, я потерялся в словах, которые мы кричим.
«Я кричу душой и сердцем, Юнги».
«Мои душа и сердце все слышат, Чимин.
Но разум глух и слеп…
И сознание молчит».
Я даже не хочу больше этого делать,
«Я устал, я отпускаю, но перед этим я дам себе последний шанс, Юнги».
«Я дам себе последний шанс, Чимин».
Потому что ты уже знаешь, что ты для меня значишь,
«I know, Jimin».
«You know, Yoongi».
И наша любовь – это единственное, за что стоит бороться.
«Я любил, но не боролся, потому что ты сделал свой выбор, Юнги».
«Я сделал свой выбор. Но не ошибся ли я, Чимин?»
Последняя строка соло омеги. Чимин поет ее, глядя на Вана, голосом проигравшего и принявшего свой проигрыш. И слезы блестят в глазах, и по щекам бегут.
И Ван не сразу понимает, а понимая, сходит с ума, и его роза тоже.
«Что же, это, в самом деле, вечер сюрпризов. Маленькая дрянь, ты все-таки понял, кому принадлежит Юнги. Ты куражился, издевался, чтобы в самом конце свою любовь кинуть под ноги нашей с Юнги.
Ван бросает на омегу взгляд победителя. Его роза горделивой горечью все пространство заполняет, а сам он расправляет плечи, сияет улыбкой.
За своим цветком, за расстоянием, что отделяет его от стоящих на сцене альфы и омеги, Го не слышит яркую сладость дыни. Но ее слышит альфа, что с ума сходит от этого призывного, манящего аромата. И слезы своего любимого донсена… своего любимого… видит тоже. И в последней строчке, которую омега на репетициях пел всегда так яростно, так уверенно, с такой надеждой, теперь только отчаяние и безнадежность.
И все границы ломаются, все, кажущееся верным и правильным, теряет смысл, и роза отвратительна, а дыня прекрасна. И где любовь, где дружба не понять, когда дружба любовью в мгновения становится.
О, эти слезы на прекрасном лице его… Чимина.
О, это отчаяние в нежном сильном голосе.
О, эта улыбка. Она, и безнадежная, прекрасна.
Альфа подходит, обнимает, прижимает крепко, под нежной белой тканью шелка ощущая напряжение и тепло, и горячку желания в ярком аромате.
И снова алое в глазах Юнги.
А слез в прекрасных серых зеркалах нет.
Там желание: хочу. Там мольба, просьба, приказ: возьми.
И яростное алое «Да» альфы в ответ.
Двое поют припев, и голоса накаляют, распаляют воздух. И в нем любовь и беда.
Дыня и миндаль. И роза кружит поодаль. Она бы и хотела ближе, да не может. И Ван загибается снова. А Чимин снова играет с ним. И смотрит презрительно, с ненавистью. А Юнги с ума сходит с омегой рядом. Последние строки поет на автомате, разумом, затуманенным желтым, течным, мягким. И его надо уложить на твердое, и самому сверху, и сжимать яростно. Покусывать, вылизывать, победно урча. И языком, и пальцами ласкать глубину, чтобы потом войти…
Если бы наступал конец света,
Я бы хотел быть рядом с тобой.
Если бы вечеринка заканчивалась
И наше время на Земле иссякало,
Я бы хотел ненадолго обнять тебя
И умереть с улыбкой.
Если бы наступал конец света,
Я бы хотел быть рядом с тобой.
Последние аккорды и слова растворяются в криках» «Браво», последние аккорды и слова растворяются в объятьях Юнги, в жару и напряжении его тела, и легкий шелковый плащ скользит-струится по телу омеги, и падает медленно к его ногам, когда Чимин смотрит в глаза и полуоткрытым пухлым розовым безумием беззвучно, безмолвно просит:
– Поцелуй.
Или Юнги кажется?
Или Юнги вспыхнувшее остро, резко, ненасытно желаемое выдает за действительное?
Время замирает, несется вспять. И вот память рисует картинку: Юнги вытаскивает из бассейна Чимина, у которого резко началась течка, и в кабинет врача несет. Лучший друг – лучшего друга. А тело донсена смеется, издевается, дразнит. Кричит:
«Нет лучших друзей. Нет Юнги. Нет Чимина. Есть омега, который хочет альфу. Есть альфа, который хочет омегу».
Так и сейчас. Юнги хочет… Как и тогда, разум замутнен желанием.
Последние аккорды звучат, когда сцена погружается в полумрак. Два силуэта в тусклой серебристой дымке стоят в центре подмосток.
Юнги смотрит мгновения, а потом сухие горячие пальцы ложатся на щеки, и губы, тоже сухие, приоткрываются, накрывая омегины влажные лепестки, и язык жадно, властно, зло, толкается в рот. Но музыка смолкает, Чимин отстраняется резко. И тут же яркий свет озаряет сцену. И Чимин кланяется, и альфу тянет за собой.
А потом двое смотрят туда, где сидит Ван, где он должен сидеть. Но там пусто.
Чимин прикрывает глаза, голову опускает, сдержанную улыбку сопровождает легким смешком. Юнги же в мгновение прошибает потом. Он позволил себе непростительную дурацкую слабость, которая его состоянием продиктована. Он может сейчас потерять любимого парня. И лучшего друга.
Он пальцы расслабляет, отпуская руку Чимина. Двое снова кланяются и под одобрительный гул направляются в маленькую комнатку. И Юнги, который так близко был еще мгновения назад, сейчас так далеко. Он отходит к двери, ведущей в холл, оставляя после себя горечь миндаля.
– Прости, Чимин, – с глухим хриплым отчаяньем, вытирая пот со лба, подрагивая мелко. – Я не очень хорошо чувствую себя. Я забыл дома лекарства. А ты был слишком хорош сегодня. И выглядел, и играл, и пел… Я не хотел обидеть…
Омега подходит к нему, двигаясь плавно, развязно даже, виляя сексуально обтянутыми в плотное белое бедрами. И под тонкой тканью рубашки видны темные контуры напряженных маленьких сосков, и злая агрессивная сладость аромата атакует альфу вновь, заставляя его внутреннего волка скулить от желания. А Чимин в своем наряде и сам похож сейчас на маленького, уверенного в победе белоснежного волка, и его внутренний зверь об одном и том же скулит в унисон со зверем альфы.
Чимин останавливается в метре от Юнги. Смотрит из-под полуопущенных ресниц:
– Я не простил бы, если бы ты не поцеловал… И я… не играл… И тоже не пил лекарства.
Альфа поднимает потемневшие глаза, в которых огромный черный зрачок скрывает теперь карюю радужку, вытирает текущий непрерывно со лба пот, повторяет, пытаясь осмыслить:
– Не простил бы… Не играл…
А Чимин в два шага подходит. И вот уже мягкие нежные пальчики ложатся на шею альфы, поглаживают невесомо, и взгляды на секунды соприкасаются, и влажные губы омеги обхватывают осторожно, робко пухлую нижнюю альфы.
Сколько лет мечтал об этом Чимин: поцеловать, быть поцелованным.