Глава 15. Барроу. Чудовище с пепельными глазами (2/2)
Но даже не это потрясло мужчину, а бледно-розовые искры, роящиеся вокруг головы девочки и едва-едва различимые человеческим глазом — неужто зрение его подводит?!
Нет, сомнений быть не может — его дочь обладает королевской волей! И она… проснулась в момент её ярости.
Обезумевший от страха, мальчишка, наконец, вырвался и стремительно бросился прочь, вслед за своим убегающим приятелем.
Сжимая свои дрожащие кулачки, Элис встала. Джеймсу даже издалека было видно, как её трясет — вот он, его вечный спутник, который ни с чем не перепутаешь: гнев. Клеймо нескольких поколений Барроу — их проклятие. Но только для Элис гнев — это её сила. Сегодня его дочь не просто постояла за себя — она сделала то, чего не смог когда-то сделать он сам: ударила в ответ.
— Почему ты напала на них, Элис?
Подойдя к дочери, мужчина сел на камни неподалеку от неё и, достав из нагрудного кармана сигару, медленно закурил, с задумчивым любопытством наблюдая за девочкой.
Непривычно тихая и бледная, Элис всё ещё дрожала всем телом; из носа тонкой темно-алой струйкой текла кровь — эти мелкие сученыши разбили ей нос! Ну попадись они ему — шкуру спустит…
Услышав голос отца, Эль вздрогнула, быстро вытерла кровь с лица и, не отвечая, принялась искать что-то на земле.
— Оо!
Быстро опустившись на колени, она подняла к лицу какой-то шерстяной комок.
Котенок.
Затаив дыхание, она принялась осматривать своего маленького подопечного — зеленые глаза уже наполнились слезами, но через мгновение она с облегчением выдохнула, услышав тихий жалобный писк — малыш в порядке! Детское лицо осветила радостная улыбка; достав из кофточки ещё двоих, она бережно положила котят к себе на ноги и принялась осторожно их гладить.
— Почему ты напала на мальчишек, Элис? — повторил вопрос Джеймс.
— Они собирались их утопить! Утопить! — нетвёрдый голос девочки срывался — от обиды, гнева и возмущения, — Они такие маленькие, беспомощные — совсем ещё малыши… Разве можно было позволить им это?!
Джеймс сглотнул. Что, казалось бы, такого — котята… Но нет, топить детей нельзя. Ни котят, ни младенцев.
Он ведь не утопил.
— И не просто утопить! — в негодовании продолжала девочка, упрямо вытирая бегущие по щекам слёзы, — Мы слышали, как они говорили, что хотят сначала мучить их: свернуть одному шею, а другому сломать спину… А ещё… ещё… лапки вырвать… Чтобы смотреть, как им будет больно!..
Окончательно разревевшись, Элис подняла заплаканные глаза на отца, ища утешение.
Джеймсу стало неловко.
— Ты всё правильно сделала, — одобрительно произнёс он.
Девочка кивнула и снова опустила взгляд на котят, как ни в чем не бывало ползающих у неё по коленях — будто им и не угрожала недавно смертельная опасность.
— Но твоя сестра ведь не стала с ними драться, — задумчиво выдыхая дым, мужчина продолжал изучающе наблюдать за дочерью.
— Кэтти трусиха! — с раздражением выдохнула Эль, — Думает только о себе — лишь бы свои ноги унести!
— Тебя ударили в ответ! А если бы они тебя избили? Два мальчика, старше и крупнее тебя — о чём ты думала, Элис?! Неужели тебе не было страшно? Ты готова терпеть побои ради кого-то другого?
Эль равнодушно пожала плечами.
— Да пофиг! Я не боюсь боли. Как вообще можно думать о себе, когда кому-то слабому нужна помощь?! Я могла их спасти — это всё, о чём я думала, папа.
Губы мужчины сложились в одобрительную ухмылку — невольно сравнивая. Дочь пошла в отца.
— Что, расскажешь маме? — тем временем, насупившись, понизила голос Эль.
Затягиваясь сигарой, Джеймс покосился в сторону дома.
— Кэтти расскажет, — коротко бросил он.
— Ябеда…
— Она твоя сестра, но она другая — не такая, как мы с тобой. Она принцесса-белоручка, как наша мама — они никогда не сожмут кулака: предпочитают воевать за спинами, умом и хитростью, — принялся объяснять мужчина, — Но это не значит, что они плохие.
— Тогда мы — плохие? — испуганно округлила глаза девочка.
Джеймс тихо рассмеялся.
— Мы — не плохие, Элис. Мы — сильные. Ты совершила добрый поступок — разве это плохо?
— Я мальчику голову чуть не разбила, — виновато проронила Эль, опустив глаза.
— Наказывать ублюдков — дело правое, — цедя сквозь зубы дым, поделился капитан Барроу, — Не переживай об этом.
— Я всегда считала тебя плохим — ты же людей убиваешь… — совсем потупив взгляд, тихо пробормотала девочка, — Я что теперь, как ты?
— Думаешь, я злой?! — нахмурился мужчина, — Ты не видела настоящего зла — слишком легко тебе живётся, Элис! А я смотрел в глаза безжалостной тьме каждый день, и тебе я такого не пожелаю… Да, я очищаю этот мир — кому-то же нужно делать грязную работу! Пойми: чем больше отребья я истреблю, тем меньше горя, насилия и смерти они принесут — я защищаю беззащитных женщин и детей, спасаю их жизни! Поверь, я видел жестокость и пострашнее, чем мертвые котята. Я заступаюсь за слабых — совсем как ты сегодня; по-твоему, я плохой?!
Эль задумчиво молчала.
— А мама говорит, убивать — это плохо.
— Мама много чего говорит.
— Она будет ругать меня, да?
— Я поговорю с ней, она не станет тебя ругать. Ты всё сделала верно, Элис — ты защитила слабых. Ты дала отпор. Молодец.
Лицо девочки просияло: папа доволен ей. Развеселившись, она снова вытерла кровь с верхней губы.
— Больно? — хмуро поинтересовался Джеймс.
— Нормально, я в порядке, пап, — радостно отмахнулась Эль и, беря котят на руки, пихнула их под нос отцу, — Смотри, какие миленькие!
— Надо бы лёд приложить… Да, да, я вижу, Элис!.. Думаешь, мама позволит тебе их оставить?
Эль фыркнула.
— Да пофиг, я все равно их заберу! Они такие маленькие, ещё слепые — им нужна забота… Ты же мне разрешил, папуля?
Джеймс усмехнулся, глядя на хитрую улыбку дочери — ну лиса… Все женщины в этой семье умеют добиваться своего — особенно от мужчин.
— Хорошо, забирай.
«Заслужила».
Девочка победоносно рассмеялась.
— А нехило ты отделала этих мальчишек, — с гордостью проговорил Барроу, невольно ощущая разливающееся в груди тепло.
Улыбка Эль стала ещё шире и счастливее — в глазах загорелся опасный огонёк.
— Ага, классно я их, да?
— Ты пацану чуть череп не раскроила… — одобрительно продолжил отец.
— Ой, да всё с ним нормально будет! — отмахнулась девочка и не без
самодовольства выпалила, — Зато больше никогда ко мне не подойдёт — кишка тонка! Пусть бежит плакаться мамочке, да?
Веселый детский смех внезапно стих — Эль поморщилась и надула губы.
— Наверное, к нам скоро придут орать… — в досаде проговорила она, опуская голову.
«Пусть приходят, — язвительно подумал Джеймс, — Они мне сполна ответят за разбитый нос моей дочери — и мелкие сучата, и их родители…».
— Не переживай об этом. Я разберусь.
Эль, не веря ушам, подняла на отца полный восторга взгляд. Папа, наверное, любит её.
— Тебя они так испугаются, что решат переехать с острова! — расхохоталась она, крайне довольная.
— Пусть боятся. Страх — это величайшая сила и величайшая власть, дочка.
Девочка взволнованно замерла и, хитро наклонив голову, всмотрелась в лицо отца. Она не помнила, чтобы он хоть раз называл её дочкой — всегда только по имени. Надо же, как он доволен ей…
— Гордишься мной, да?
Мужчина одобрительно ухмыльнулся.
— Горжусь, — не видя смысла отрицать очевидное, кивнул он.
С непривычной теплотой на сердце он смотрел, как торжествующе расправила плечи его дочь. Девчонка-ураган, его вечная головная боль, его наказание — и его главная надежда. Ребенок, унаследовавший его кровь и его тьму, но куда храбрее, добрее, лучше его самого — отражение сильного, смелого, счастливого мальчика, каким он мог бы стать. Она — достижение всей его жизни. У него получилось!
Раньше своей главной гордостью Джеймс считал спасение ребенка Ари — истинно милосердный поступок. Но теперь, видя, какой растёт его младшая дочь — какой он её воспитал — в его скупом на родительскую любовь сердце что-то непривычно щемило: Элис во всём будет лучше отца. Его гнев — это его проклятие, а её гнев — это её сила. Она будет действительно сильной, смелой и справедливой. Она будет бить, а не защищаться. Она будет вершить чужие судьбы, а не калечить свою собственную.
Она будет Барроу старшей — его кровь. Его наследие. Его дочь.
Она должна пойти по его стопам — вместе они столько всего сделают…
— Запомни раз и навсегда, Элис, — хрипло проговорил Джеймс, туша сигару, — Кто сильнее и решительнее, тот и прав. Сильные правят этим миром, слабые погибают. Уяснила?
— Ага.
— Твоя сестра будет слабой — она из другого теста. А вот ты… Все океаны и моря будут принадлежать тебе — но ты должна быть сильной и храброй. Выживают только сильные! Ты поняла?
— Я буду самой сильной! — с азартом воскликнула девочка, — Сильнейшей в мире, папа! Ты будешь мной гордиться!
— Не сомневаюсь, — губы капитана Барроу сложились в непривычно-ласковую улыбку, — Ты же девочка — ураган.
***
Но, как бы горячо и отчаянно Джеймс не мечтал видеть дочь рядом с собой на Дозорных кораблях, она грезила только об одном — стать пираткой. Что за мучение?! Сколько бы он не твердил ей о зле, опасности, беспринципности и жестокости ублюдков, плавающих вне закона, сколько бы он не наказывал её — Элис, казалось, отказывалась понимать. Упрямая девчонка продолжала отчаянно мечтать о чёрных парусах: сколько раз он замечал, как она прятала от него свои глупые рисунки пиратских кораблей!
Однажды, вернувшись домой в особо гадком расположении духа, он снова увидел, что его младшая дочь сидит за кухонным столом и, крайне довольная, в ажиотаже что-то рисует. Стоило ему только зайти в комнату, как Элис испуганно вздрогнула и поспешно сгребла листы бумаги в охапку, скрывая от его глаз.
— Что, опять?! — устало и раздраженно рявкнул мужчина, в мгновение подлетая к дочери и насильно разжимая её тоненькие ручки, — Опять мечтаешь сдохнуть в море?! Я ЧТО, НЕЯСНО ГОВОРЮ?!
Детские рисунки разлетелись, медленно опускаясь на пол. Тяжелый сапог с размаху наступил на нарисованную фигуру, стоящую на палубе корабля.
— ОПЯТЬ ПИРАТЫ, ЭЛИС?!
— Отпусти, папа! Больно! — с досадными слезами вскричала Эль, пытаясь вырваться из хватки разгневанного отца.
— Я ТЕБЕ ЧТО ГОВОРИЛ О ПИРАТАХ?!
— Что случилось?! — в комнату забежала встревоженная криками Розалин и, придя в ужас, освободила дочь, — Рехнулся, Джеймс?!.. Ты в порядке, девочка моя?
Быстро подобрав те из листов, на которых не стояла нога мужчины, Эль прижала их к груди и, бросив на отца полный гнева и обиды взгляд, молнией рванула из комнаты.
Грустно качая головой, провожая малышку, Розалин с яростью обернулась к мужу.
— Какого хрена ты опять творишь, Джеймс?! Не смей так обращаться со своими детьми!
— Она снова грезила о пиратах: вот, смотри! — поднимая детский рисунок, Барроу в исступлении сунул его под нос жене, — Она ничего не понимает, как с ней ещё разговаривать, Розалин?!
— Ну точно не так! — разозлилась женщина, — Да вижу я, вижу!.. Не заламывай мне руку, Джеймс, мне больно!
— Ты — мать! Почему ты не воспитываешь её?!
Со злостью вытирая слезы, маленькая Эль испуганно заглянула в щель дверного проема, дыша и шмыгая носом так тихо, как только могла. Но это было не обязательно: крики взрослых во много раз заглушали её отрывистое дыхание.
— Не трогай дочь, ты же не животное, Джеймс!
— Не потакай её капризам!
— Не уподобляйся своему отцу!
Побелев от гнева, взбешенно раздувая ноздри, Джеймс исподлобья уставился на жену; напряженная правая рука начала угрожающе подниматься, подрагивая.
Розалин, заметив это движение, скрестила руки на груди и холодно подняла бровь.
— Что, ударишь меня? — насмешливо спросила она, вызывающе усмехаясь, — Давай, Барроу — попробуй меня ударить! Ты знаешь, что тогда будет…
— Я не сделаю этого, — будто очнувшись, резко бросил мужчина, стыдливо отводя взгляд.
— Давай, чего же ты ждёшь? Попробуй поднять на меня руку, сукин сын — я уйду от тебя так быстро, что не успеешь даже глазом моргнуть…
— Нет, Рози, не говори так! Ты же знаешь, что я никогда…
В раскаянье закрывая лицо руками, Джеймс обессиленно опустился на стул.
— Я не такой, как он…
С жалостью нахмурившись, женщина подошла к мужу и нежно обняла его за плечи. Джеймс судорожно прижался к жене, притягивая её к себе — болезненно боясь отпустить.
— Прости меня… Ты нужна мне, Рози…
— Мой поломанный мальчик, — тихо проговорила Розалин, успокаивающе гладя любимого по волосам, — Мой бедный, бедный Джеймс, мне так жаль… с тобой обращались так жестоко и несправедливо… Всё в прошлом, слышишь? Твоя боль — моя боль. Мой сильный, храбрый мужчина… Теперь всё хорошо: я рядом, я люблю тебя, у нас две замечательные дочки! Вместе мы со всем справимся, слышишь? Я с тобой. Но не надо так с девочками — они тоже не заслужили…
— Рози… Любовь моя…
Дрогнувший голос вместо благодарности невольно выдал боязнь потерять, отчаянье и боль. Отголоски подавляемых на протяжении многих лет эмоций и слёз, страшащих сознание маленького мальчика, юноши, мужчины — ведь слёзы караются наказанием. Ведь доброта и сопереживание, так же, как и горе и скорбь, как и любые проявления чувств — это слабость. В этом проклятом злом мире нельзя показывать свою слабость, свою человеческую уязвимость — в ответ обязательно ударят.
Но с ней, с ней единственной — можно быть слабым. Можно позволить себе испытывать эти чувства, за которые стыдно, и не бояться: за них она обнимает его, целует, утешает — как ему нужны эти объятия и утешения, которыми он всю свою жизнь был обделён, нужны как воздух! Он убил бы за эту доброту и нежность: ни одна женщина до неё не давала ему это тепло, по крупицам согревающее маленького испуганного мальчика — она жалеет его. Наверное, именно так жалела его в детстве мама… Да, он почти не помнит её — помнит лишь ощущение её объятий.
Это объятия Розалин.
— Но, Рози, эта любовь к пиратству у младшей может стать серьёзной проблемой! Она такая упрямая, хоть кол на голове теши! Вся в мать… — ворчливо пробормотал Джеймс, ещё сильнее прижимая жену к себе, — Я не позволю ей стать одной из них, ясно?
— Ясно, — миролюбиво кивнула Розалин, поглаживая мужа по волосам.
— Мне плевать на всё — моя дочь не станет пираткой. Только через мой труп!
— Надеюсь, до этого не дойдёт.
— В кого она вообще такая? Откуда эта иррациональная любовь к черным парусам?!
— В моего брата, — задумчиво отозвалась женщина: взгляд затуманился от воспоминаний, — Она просто копия Лео — он был точно таким же. Я даже поражаюсь, как сильно она на него похожа… Мне страшно за неё, Джеймс. Я боюсь, что она может повторить его судьбу…
— Мне жаль твоего брата, — тихо проговорил Барроу, невольно думая о своём, — Он заплатил своё, за тебя и за себя — но, я уверен, он был хорошим парнем. Просто пошёл по неверному пути… потому что не видел другого выхода. У вас не было другого выхода, кроме как пойти в море, присоединиться к сильному покровителю, чтобы выжить — разве не так?
Тяжело вздохнув, мужчина поднял глаза на жену.
— Как и у Ари не было выбора… Но у Элис выбор есть! Будет! Я дам ей эту возможность выбора, клянусь! Я не позволю ей повторить судьбу Ари и Лео, слышишь?!
— Ох, милый… — нахмурившись, Розалин вгляделась в раздосадованное лицо мужа, — Боюсь, если ей запрещать, она будет только сильнее этого хотеть…
— Упрямая девчонка!
— И она такая импульсивная, резкая, эмоциональная — ну точно Лео! Ни во мне, ни в тебе этого нет: мы думаем, прежде чем что-то сделать — она же вообще ни о чём порой не думает… Как отпускать её в этот мир?!
— Ничего, в Дозоре её вышколят…
— Мы уже говорили об этом! Если она не хочет, не надо заставлять…
— Но она должна!
— Ой, брось, что за бред? Никому она ничего не должна!
Джеймс в досаде поджал губы.
— Но… есть в Элис кое-что ещё, что тревожит меня, — спустя пару минут тишины задумчиво поделилась Розалин, вздыхая, — Иногда она так смотрит… Слишком серьёзно. Не как ребёнок…
Сердце мужчины пропустило удар. Сглотнув, он отвёл свой мрачный взгляд, пряча глаза от жены.
— Это в ней от меня.
Розалин снова прижала голову мужа к себе и, наклонившись к ней, успокаивающе поцеловала.
— Она унаследовала мой гнев, мою ярость, Рози! Эта проклятая ненависть не должна была никому передаться - понимаешь теперь, о чём я говорил?! Это — клеймо!
— Но в ней нет ненависти, — возразила женщина, гладя мужчину по щеке, — И твоя вспыльчивость — это не клеймо, а защитный механизм, разве не так?! Как ещё тебе, беспомощному ребенку, было защищаться от физического насилия? Твой гнев спас тебе жизнь, Джеймс!
— Хватит твоего мозгоправства, Розалин, и так тошно…
— А Элис совсем не такая — она добрая, счастливая девочка, не склонная к истерикам или вспышкам злости: просто ей слишком обидно, когда с ней несправедливо обходятся… Наверное, мы накручиваем себя — всё с ней хорошо!
Джеймс невольно ухмыльнулся.
— С ней всё отлично — отучить её от глупостей раз и навсегда, и этой девчонке не будет равных на всех континентах… Она должна пойти в Дозор, Рози!
— Ну, у тебя ещё десять лет на то, чтобы её переубедить — только будь с ней мягче, милый…
Маленькая Эль, которая всё это время тайком наблюдала за родителями, фыркнула и возмущенно направилась в свою комнату.
— …И Кэтрин пойдёт по нашим стопам. Умненькая, вся в тебя!
— И вся в тебя внешностью! — улыбнулась Розалин, снова наклоняясь и одаривая поцелуями щеки и лоб мужа, — Маленькая копия папы, самого красивого и обольстительного мужчины на свете… Только глаза мои. Ох, и разобьёт она сердец! Уже боюсь, что начнётся, когда она подрастёт — будешь её ухажёров от окон метлой отгонять!
— Я и дробовик взять могу, зачем метлой? — развеселился Барроу и, игриво усмехнувшись, усадил жену к себе на колени.
Розалин расхохоталась, наслаждаясь горячими губами на своей шее.
— Ну, зато у Элис мордашка твоя: вырастит роковой красоткой, как мама, — вкрадчиво прошептал Джеймс на ухо жене — так, что ощутил мгновенно появившиеся мурашки на её коже, — А мне больше ничего не нужно — только бы она напоминала мне тебя…
***
Но, как бы ярко не горела любовь двух сильных, поломанных, одиноких душ, потерявших когда-то абсолютно всех, кого они любили — им снова суждено было терять. Расстояние душит даже самые крепкие союзы.
Розалин уволилась и осталась жить на острове с дочками, чтобы они могли ходить в школу. Джеймс старался приезжать при любой возможности; и его крайне беспокоил тот факт, что жена, по его мнению, слишком спокойно переносит их разлуку — не значит ли это, что у неё появился другой?! С какой стати она согласилась жить вдали от него — и с какой стати она вообще отпускает его одного?! Почему она так редко звонит, не спрашивает, где он и с кем? Ей что, всё равно?!
Она… разлюбила?!
На протяжении многих месяцев ревность, подпитываемая неуверенностью и диким страхом потерять жену, всё сильнее захватывала разум мужчины: его подозрения крепли, обрастая новыми теориями и домыслами — словно одержимый, он искал хоть что-то, что докажет его правоту. Паранойя овладела им настолько, что скандалы и упрёки стали вечными спутниками командировок Барроу к семье. Домой.
Отныне их дом — поле боя.
Так продолжалось почти два года. Пока однажды Джеймс действительно не услышал в трубке дэн дэн муши мужской голос, который отчаянно пытались скрыть…
Барроу прибыл домой уже на следующий вечер — он заставлял матросов гнать судно так быстро, что вместо обещанных двух суток корабль приплыл за двадцать часов. Взбешенный, он влетел в дом, безумно сверкая глазами — оглушительно хлопнула входная дверь.
— Прочь! — хрипло приказал он девочкам, играющим в гостиной.
— О, Боже, что случилось, Джеймс?! — предчувствуя страшное, Розалин
поцеловала испуганных дочек и поспешно отправила их в свои комнаты.
— Ты спрашиваешь, что случилось? — зло хохотнул мужчина, прожигая жену испепеляющим взглядом, — Я тебе расскажу, что случилось… Ты изменяешь мне!
— Ооо, опять! — закатила глаза женщина, — Ты меня уже достал, гребаный параноик! Я тебе всё вчера сказала: ко мне приезжали старые знакомые, только и всего!
Барроу рассмеялся холодным, не обещающим ничего хорошего смехом — его лицо на секунду исказилось от нервной судороги.
— Я не хотела, чтобы ты узнал, потому что… сам знаешь… — понизив голос, отвела глаза Розалин, — Ты ненавидишь пиратов, но люди Белоуса мне как семья! Мы столько лет не виделись — я так соскучилась по ним, Джеймс! Почему я не имею права на друзей?!
— Друзей — пиратов?! — ощерившись, ледяным тоном переспросил капитан, — Друзей — мужчин?!
Женщина раздраженно простонала.
— И как тебе? — угрожающе надвигаясь на жену, Барроу деспотично поднял бровь, — Понравился секс? Лучше, чем со мной? Стоило оно того?!
— Ты совсем рехнулся, да?
— Ты могла изменить мне с кем угодно — да, блядь, ладно, похрен на Гарпа — но пираты?! ПИРАТЫ, РОЗАЛИН?!
— Ты болен, Барроу. Уходи! Я не собираюсь это выслушивать!
— Признайся, пиратская подстилка! Я всё знаю о вас! Признайся уже, Розалин!
— Я тебе не изменяла, идиот! — разозлившись, вскричала Розалин, — У меня ничего не было с другими мужчинами — я тебя люблю, параноик ты хренов!..
— Меня не обманешь! — с ненавистью прошипел сквозь зубы мужчина, — Я обо всём знаю!
— Тогда ты знаешь, что я тебе верна!
— А я тебе нет.
Розалин показалось, что она ослышалась — нет, не может такого быть… Он просто пытается вывести её из себя — ну не может он ей изменить… Они ведь так сильно любят друг друга…
Всё в одночасье потемнело, потеряло свои краски — нет, он не мог… он же не дурак…
— Что, приятно? — с мрачным удовлетворением криво усмехнулся Джеймс, скрещивая руки на груди, — Теперь ты признаешься? Мы квиты, Рози — к чему теперь скрывать правду?
Женщине ощутила, как внутри что-то взорвалось нечеловеческой болью и, не выдержав пытки, навсегда сломалось. Навсегда. Такое не починить.
— Ты… что? — потрясенно прошептала она, на ощупь опускаясь на стул.
Пепельные глаза в панике округлились — странно, такую реакцию не под силу подделать даже ей… Она что, честна?!
— Я… всего лишь… хотел отомстить… — потерянно пробормотал он, с сожалением сдвигая брови ко лбу, — Ты ведь… тоже…
— Нет. — жестко перебила его жена.
Джеймс испуганно сглотнул.
— Сколько раз и с кем?
— Что?..
— Ты оглох?! — грубо бросила Розалин, поднимая на мужа взгляд исподлобья, — Когда? С кем?
Мужчина виновато опустился на колени рядом с женой и попытался взять её холодные руки в свои — но его ладони с отвращением оттолкнули.
— Вчера вечером. После нашего разговора… спустился в бар… Пойми, когда я услышал в трубке мужские голоса, я обезумел! Если бы я не был уверен, что ты в эту же минуту занимаешься ровно тем же, я бы никогда!..
Закусив дрожащую губу, Барроу уткнулся лбом в колени жены.
— С кем?
— Я не знаю имён…
— ИМЁН?! Ха…
— Две какие-то девушки, я без понятия, Рози… Я думал, ты в то время трахаешься с пиратами! Ты не представляешь, что со мной творилось!..
— Ну, что ж. Ты всегда пользовался популярностью у женщин, — жестко усмехнулась Розалин, ощущая себя опустошенной. Опустошенной, потерянной… и неживой.
— А ты всегда была популярна у мужчин — и всегда этим пользовалась!..
— Убирайся прочь, Джеймс.
Мужчина с обидой поднял глаза на жену.
— Ты спровоцировала меня!
— Пошёл. Прочь!
Барроу взбешенно вскочил на ноги, невольно сжимая кулаки.
— Прогоняешь меня? — холодно ощерился он, — Всё на этом?!
— Всё на этом.
— Ты не можешь меня прогнать! Не можешь закончить вот так! Всё закончится, только когда я так решу!
— Пошёл прочь, Барроу! — Розалин порывисто встала, собираясь уйти в свою комнату, — За вещами можешь зайти утром — я выставлю их за дверь…
Внезапно её щеку обожгла пощечина — такая сильная, что женщина, не удержавшись на ногах, упала. Боль от удара отдавалась в скулу и в челюсть, а верхнюю губу отчего-то щипало — её разбило случайно попавшее по губе обручальное кольцо…
В ужасе уставившись на собственную руку, Джеймс ошарашенно выдохнул и попятился.
— Прости меня, Рози! Блядь, я не хотел… Я не хотел! — испуганно взмолился он, отчаянно бледнея, — Я не хотел…
Устало опустившись на стул, на котором недавно сидела его жена, он уронил голову на руки.
— Прости меня…
Розалин медленно поднялась, удивленно потирая жжение в щеке. Испуганные зеленые глаза блестели от слёз; в них мимолетно промелькнула грусть о чём-то окончательно потерянном — и сменилась тенью отвращения.
— Ты должен уйти, Джеймс.
Резко поднявшись, Барроу надел свою куртку и, не глядя на жену, молча бросился прочь из комнаты.
Хлопнула входная дверь.
Прожигая взглядом темноту коридора, в котором только что скрылся её муж, Розалин с ненавистью поджала губы и решительно кинулась к дэн дэн муши.
В оконной раме на секунду отразилась яркая вспышка: на улице не на шутку разбушевалась гроза. Под раскаты грома трясущиеся пальцы набирали знакомый номер; завывания ветра заглушили длинные гудки.
— Алло?
— Сэнгоку, здравствуй! — изо-всех сил пытаясь придать голосу твердость, защебетала женщина, — Прости, что так поздно; не разбудила?
— Всё в порядке, Рози, — тепло отозвался главнокомандующий, — Я всё равно засиделся на работе… Как ты? Как девочки?
— С девочками всё хорошо, — отмахнулась Розалин и, собираясь с духом, взволнованно выпалила: — У меня к тебе просьба, по дружбе… Можешь устроить Джеймсу перевод в Саут Блю?
В трубке удивленно замолчали.
— Ты… уверена?
— Более чем. Прошу тебя, переведи его! Там сейчас как раз растёт преступность… Он будет полезен! Пожалуйста!
— Ну, ладно, — непонимающе отозвался Сэнкогу, — Я переведу его… Сообщу ему завтра утром, ты не против? Надо подготовить бумаги…
— Спасибо, — выдохнула женщина и, по стене опустившись на пол, до боли закусила дрожащую губу — по щекам текли немые слезы.
— Что у вас случилось, Рози?! С тобой всё хорошо? Что этот ублюдок сделал?! Никогда он мне не нравился…
— Всё в порядке. Просто так надо. Мы… мы подаём на развод.
В трубке вздохнули.
— Ясно, — сочувствующе понизил голос главнокомандующий, — Мне жаль.
Розалин зажала рот ладонью — только бы не разрыдаться, пока на проводе Сэнгоку.
— Мне тоже, — быстро пробормотала она, — Спасибо, дружище! Доброй ночи.
— Подожди! Я тут пересматриваю бумаги — а точно нужно в Саут Блю? В Норт Блю он был бы нужнее…
— Он согласится только в Саут.
— Почему?
— Там его дом.
Скорбное молчание в ответ показалось оглушительно громким.
«Его дом здесь! Здесь!» — в истерике кричал внутренний голос.
«Больше нет».
— Ладно, сделаю. Доброй ночи, Рози — держись там… Хочешь об этом поговорить?
— Нет. Спасибо, друг, доброй ночи.
Опустошенная, Розалин отключилась и позволила себе уже расплакаться в голос. Дрожащая рука зарылась в волосы, до боли оттягивая их у корней — лихорадочно пытаясь осознать произошедшее, женщина обреченно закрыла глаза.
— Боже, что я наделала…
***
Уснула Розалин только под утро. Но тревожный сон был недолгим: вскоре её разбудил глухой звук шагов.
На край кровати осторожно сели.
Женщина открыла глаза: Джеймс сидел сгорбившись, опустив локти на колени, а голову на руки; с темных волос и мокрой насквозь куртки стекали дождевые капли.
— Ты что, всю ночь по улице бродил?
Мужчина вздрогнул и обернулся, с болью глядя на жену.
— Меня переводят в Саут Блю. Твоя работа?
— Впервые слышу, — холодно обронила Розалин, садясь в кровати.
— А я думаю, что твоя.
— А ты поменьше думай, Джеймс. Думать надо было, прежде чем трахаться со шлюхами — а теперь уже думать поздно.
Капитан Барроу криво усмехнулся.
— Я им не платил — какие же они шлюхи?
Розалин с размаху влепила мужу пощечину. Джеймс поморщился, но сдержался.
— Я был уверен, что ты мне изменяешь, — горько бросил он, — И до сих пор не могу сказать, что этого не было…
— Зачем ты пришёл? Собрать вещи?!
— Я не поеду в Саут Блю.
Сердце Розалин пропустило удар и взволнованно защемило.
— Ты должен, — резко отрубила она; злясь на себя за то, какими желанными прозвучали для неё эти слова.
— Прости меня, Розалин! Ну прости! Что я должен сделать, чтобы ты меня простила?! — в отчаянье взревел Джеймс, — Неужели нельзя ничего исправить?!
Женщина сглотнула, ощущая, как мучительно сдавило горло. Хотела бы она, чтобы можно было исправить такое… Но хватит самообмана — уже ничего не исправить.
— У нас давно всё шло наперекосяк — я устала бороться за нас, Джеймс. Ты бы простил мне измену?
Пепельно-серые глаза вспыхнули ревностью и гневом.
— Ну, вот тебе и ответ, — грустно рассмеялась Розалин, — А я была верна тебе, милый.
«Как же сильно я тебя любила — кто бы знал, как ты мне нужен…».
Мужчина нахмурился и накрыл ладонь жены своей рукой, настойчиво сплетаясь с ней пальцами.
— Я не смогу уехать, не проси меня…
— Ты должен отыскать дочь своей сестры, помнишь? — вкрадчиво произнесла женщина заранее подготовленный аргумент, — Пока она ещё не выросла и не уехала из приюта — найди её, Джеймс. Она, наверное, так похожа на твою Ари…
Мышцы на лице Барроу на мгновение дернулись, как от удара тока.
— Всё продумала, да? — мрачно ухмыльнулся он, — Знаешь, на что надавить…
— Я не против, чтобы вы с девочками общались, — осторожно продолжила Розалин, — Попроси перевод через год или два: приезжай к ним, когда захочешь. Я буду рада. Но сейчас ты нужен там — в Саут Блю.
Джеймс устало потер переносицу.
— Так будет лучше, Джеймс. Для нас обоих.
— Ты не простишь меня, верно? — ледяной, отчужденный тон звучал обвиняюще и едко, но так и не смог скрыть обреченность, — Ты не прощаешь, Рози. Не даёшь вторых шансов.
— Ты ударил меня.
По лицу мужчины снова пробежал нервный тик. С раздражением зарычав, он резко выпрямился и пристально, задумчиво уставился на жену.
— Мне действительно будет лучше уехать, да? — отрешенно проговорил он, невольно сжимая женскую руку ещё сильнее, — Я сорвался. Я этого не хотел — рядом с тобой я столько лет пытался сдержать в себе… этот проклятый гнев… Я не знаю, когда это повториться и смогу ли я и дальше это сдерживать — порой оно сильнее меня… Наверное, мне будет лучше вернуться к своей старой, привычной жизни — я ведь не от прихоти убиваю, Рози… Иначе я не смогу жить с… с этой яростью — она душит изнутри… Меня сделали таким — и я вынужден бороться каждый блядский день… И, видимо, я уже не справляюсь. Да, так будет лучше. Для тебя и для девочек.
Розалин грустно кивнула.
— Я всегда знала об этом, — тихо поделилась она, — И мне было всё равно — я любила тебя так слепо… так отчаянно…
— Я знаю. Спасибо.
Низкий голос предательски дрогнул — нет, это пытка…
— Это будет милосердием — уйти. Без меня вам будет лучше. Правда ведь? Правда, Рози? Скажи, что вам будет лучше без меня!
Женщина не сдержала неловкий всхлип — слезы нахлынули так быстро, что она принялась растерянно их вытирать. Тонкая рука выскользнула из крепкой хватки мужской ладони — Джеймс потерянно застыл, провожая взглядом эту руку.
Больше он никогда не сожмёт её…
— Я не хочу уплывать, Рози.
Розалин ещё никогда не слышала мужа таким — таким умоляющим, уязвимым и искренним — как же больно… Это не он сейчас говорит — с ней разговаривает маленький мальчик внутри него: тот самый, что всем своим существом ищет любовь, тепло и доброту — ищет и не находит… Её поломанный мальчик.
И она отдавала ему всю свою любовь, всё тепло и доброту — но этого всё равно было мало. Ей не заполнить черную дыру внутри него — и никому это не под силу.
— Мне так жаль, Джеймс… Попрощайся с девочками перед отъездом.
***
Настоящее время
Темнота. Всё, что он видит, открыв глаза — это гнетущая, густая темнота. Та, что давит на грудь, позволяя дышать лишь поверхностно и часто. Он бы сказал, что это боль в ребрах мешает сделать очередной вдох, если бы это было впервые. Но темнота в последнее время душит всё сильнее…
Размышления внезапно прервал звук чиркнувшей зажигалки. Сердце заколотилось: повернув голову, Джеймс в волнении уставился на огонёк тлеющей сигареты.
На его кровати кто-то сидел.
— Розалин?
В кромешной мгле наглухо задернутых больничных штор было сложно разглядеть лицо гостя, но мужчина почему-то не сомневался — это она. Кому ещё есть до него дело?
Женщина, сидящая на постели больного, не двигалась: она лишь медленно затянулась сигаретой и так же медленно выдохнула дым, думая о своём — своё имя она пропустила мимо ушей. За прошедшие несколько часов она слышала его так часто, что уже перестала удивляться.
— Рози? Это ты?
Розалин вздрогнула и пораженно посмотрела на мужчину — его тихий, полный надежды голос и нежное обращение заставили её усомниться — не бред ли это умирающего?
— Джеймс?!
Нахмурившись, она с испугом склонилась над ним и тут же отпрянула — он уже не спит.
— Ты чего здесь забыла? — хрипло пробормотал вице-адмирал, лелея разливающееся по конечностям непривычное тепло — чувство благодарности.
Она сидит с ним… Она рядом.
— Жду, когда ты сдохнешь уже наконец. Хочется лично поприсутствовать и убедиться, знаешь ли.
Джеймс слабо рассмеялся, отчего рана на животе мучительно заныла.
— Хрен я сдохну… Зря ждёшь.
Розалин устало хмыкнула и снова приставила к губам тонкую длинную сигарету.
— Слушай, дай затянуться, а? — умоляюще попросил вице-адмирал, жадно вдыхая табачный запах.
— Тебе нельзя. Сразу окочуришься.
— От одной сигареты? Да брось, Рози!
— Ты на кислороде весь день лежал… — покачала головой женщина.
— Мне только легче станет… Пожалуйста!
— А, знаешь что? На, кури! Может, помрёшь уже…
Раздраженно фыркая, Розалин поднесла чуть подрагивающие пальцы с сигаретой ко рту бывшего мужа.
Вдохнув, Джеймс закашлялся и тихо простонал от очередной волны боли.
— Эти твои женские сигареты такое говно! Как ты их только куришь?.. — ворчливо прохрипел он, давясь от приступа кашля.
— Я вообще не курю, — обвинительно бросила женщина, наблюдая, как кривится лицо вице-адмирала, — Курю, только когда совсем хреново. Чтоб ты понимал, не курила уже десять лет.
— Пока мы были женаты, ты перебивалась сигареткой — другой.
— Вот и тебе и повод для размышлений, милый.
Совладав, наконец, со своими легкими, мужчина утомленно откинулся на подушку и взглядом попросил ещё закурить. Розалин рассеянно позволила.
— А что тебе хреново? Это мне хреново, а ты этому радоваться должна, — осторожно выдохнул дым Джеймс и ухмыльнулся, — Или ты за меня переживаешь?..
— Да сдался ты мне! — иронично подняла бровь женщина, забрала сигарету и нервно затянулась, — Я переживаю за нашу дочь. Которую ты чуть не убил, сукин сын… Вот клянусь тебе, Барроу: хоть пальцем её тронешь — с лица земли тебя сотру…
— Я сказал ей, Рози…
— Не называй меня Рози!
— … сказал ей, что убиваю пиратов. И что убью Мугивар, если она не послушается и не уйдёт от них. Я сдержу слово — может, хоть так она что-то поймёт. Я не могу это так оставить, ты же понимаешь… понимаешь, почему… Для меня это дело принципа.
— Ты такой твердолобый — каким был, таким и остался! Такое только могила исправит… — даже в кромешной темноте Джеймс заметил, как Розалин начало трясти — то ли от гнева, то ли от раздражения, — Я уже устала от тебя…
Закинув ногу на ногу, женщина раздраженно отвернулась от бывшего мужа и уронила голову на руки.
— Где она сейчас?.. Где сейчас моя дочка? Что с ней?
— Как ты могла отпустить её в море? — горько протянул вице-адмирал, отрешенно уставившись в одну точку, — Почему моя дочь — пиратка?
— Потому, что это её путь, видимо…
— Что, блядь, за бред! — с жаром возмутился мужчина и зло рассмеялся, поплатившись за это болью в растревоженных ранах, — Не удивлён, что она делает то, что вздумается — ты слишком много ей позволяла…
Выругавшись, Барроу с ненавистью нахмурился.
— Столько лет я думал, что, когда она вырастет, я предложу ей пойти со мной, служить на моём корабле — стоять рядом с отцом… Я хотел видеть рядом с собой дочь, которой буду гордиться — главное достижение моей гребанной никчемной жизни! Моя кровь!.. Мы с Элис из одного теста, ты же знаешь!
— Перестань! Она не такая, как ты! — гневно выдохнула Розалин.
— Такая, — хмыкнул Джеймс, — Ты бы видела её в Маринфорде — девчонка куда сильнее и бесстрашнее, чем я мог себе представить…
Горькая усмешка стянула скулы мужчины — сердце обожгло обидой и болью.
— Она пошла против отца. Против своей фамилии — больше она ей не принадлежит… Я пытался её переубедить, Розалин — но она такая упрямая… Она потеряна.
— Сам ты потерян, больной фанатик!
— Знаешь, что я там пережил, Рози?! — наклонившись к бывшей жене, насколько это было возможно — не замечая, как она испуганно вздрогнула — с нечеловеческими усилием и мукой прошептал сквозь зубы Барроу, — Ты знаешь, какого это — отказываться от своего ребенка?! Да, из меня никчемный, никудышный отец — но Элис я так, блядь, любил, чёрт её побери — как мог…
Розалин сокрушенно закрыла глаза, пытаясь сдержать неожиданно нахлынувшие слёзы.
— Знаешь, каково мне было, когда моя единственная, сука, надежда, с которой я жил последние десять лет, исчезла? Я, блядь, такой идиот… Хрен я спущу ей это с рук!
— Джеймс, не надо…
— Ты думаешь, я — жестокий и бесчувственный?! — цепляясь за локоть жены, в горьком исступлении продолжал мужчина, — А знаешь, каково мне было, когда мою плоть и кровь, эту глупую, упрямую, непослушную девчонку чуть не убил блядский пират?! На меня такое нахлынуло — я двинуться не мог, Розалин… Мне всё виделась Ари — тот же, сука, предсмертный взгляд — я тебе клянусь, я видел Ари! Я думал, на месте умру — и всё равно, блядь, сука, нихрена не смог сделать… Меня как парализовало! Из-за меня она чуть не погибла, ты понимаешь?! Опять! Бляяяяяядь…
Сорвавшись почти на крик, мужчина порывисто сжал женское предплечье — но, услышав тихий стон, испуганно убрал руку.
— Да, ты права — лучше бы Соколиный глаз меня добил.
С болью качая головой, женщина сдвинула брови ко лбу, с сожалением глядя на бывшего мужа.
— Так отпусти её! Пусть живёт своей жизнью — ты сам учил её быть смелой и сильной. Она стала такой, как ты хотел — ты только не видишь…
— Нет, — резко отрубил Барроу, ощущая, как в груди снова начало противно давить, — Не могу… не могу я так… Если я её отпущу — я не смогу больше жить ни единого дня.
Задумавшись, он замолчал.
«Если моя сестра мертва, а Элис — за тот же самый поступок! — не понесёт наказания, значит ли это, что и Ари имела право жить?! И всё, в чем я убеждал себя долгие годы, всё, во что верил — лишь бессмысленная и беспощадная ложь?!
Пока дочь дышит, она всегда будет являться жестоким напоминанием о том, что сестра тоже могла жить — так несправедливо! Значит, я не справился — не защитил — я буквально убил её, пусть и не своими руками…
Ари была виновата, и она заплатила за свою ошибку. Закон един для всех — Элис должна заплатить. Да, у меня нет другого пути. Нет выбора. Это — милосердие.
Я не могу позволить, чтобы с Элис произошло то же самое, что и с Ари — но девчонка меня не слушает, она не вернётся. Как отец, большее, что я могу для неё сделать, это избавить её от участи своей тети — быть растленной пиратами, стать их игрушкой. Ещё и эти сомнительные знакомства с мужчинами старше — глупая девчонка, сама не знает, куда лезет… Да, я должен сделать это для неё.
Глупая, глупая Элис — как была вечной головной болью, так и осталась… У Ари, хотя бы, был серьёзный повод сбежать из дома, хоть куда-то! — она не видела другого выхода, кроме как сбежать с пиратами. А у Элис не было причин — она совершила это преступление намеренно. Она верит, что её дело — правое, и она не сдастся, ни за что: кому это знать, как не мне — ведь моя собственная дочь слишком сильно похожа на меня… И я чертовски зол на неё! — на эту отвратительно упрямую, своевольную, непослушную девчонку…
Но я смогу любить память о ней. Так же, как память об её тёте.
Элис должна заплатить — так же, как заплатила Ари. Иначе Ари погибла зря</i».
— Прости, Розалин. Я не отступлю.
— Я тоже. Значит, вовремя я вернулась на службу.
— Да, наверное.
Зло усмехнувшись, Розалин нервно затянулась сигаретой.
— Больной ублюдок… Как меня вообще угораздило с тобой когда-то связаться?
Вице-адмирал Барроу сглотнул.
— А ведь и хорошее было… Помнишь?
— Не помню, — отрезала женщина, снова судорожно затягиваясь, — Я уже не помню, что у нас с тобой было хорошего… только мои девочки. За них спасибо. Остальное…
— Вот ты вечно так, Розалин! — уязвленный, с досадой прохрипел мужчина, — Говоришь всё, чтобы только задеть меня посильнее! Я ведь помню, как мы…
«Любили».
Розалин насмешливо посмотрела на бывшего мужа.
— Ты и сам вспомнить ничего не можешь, — едко произнесла она.
— Я помню всё.
— Тогда ты помнишь, как уходил. Как оставлял меня с двумя детьми.
— Я помню, как ты прогнала меня.
— А я помню, как ты мне изменил.
Мужчина со стыдом и злостью отвел глаза.
— Ты позволила младшей стать пираткой, — цепляясь за последнюю соломинку, осуждающе произнёс он.
— Тебя не было рядом!
Что-то в этой брошенной в сердцах фразе заставило вице-адмирала оцепенеть — это не упрёк, он слишком хорошо помнил, каким голосом она бросается упрёками…
Ей было жаль, что его не было рядом.
— А помнишь, как я обыграл тебя в шахматы? — осторожно произнёс он.
— Ой, брось, — грустно хмыкнула Розалин и невидящим взглядом уставилась в темноту, — В тот раз я тебе поддалась.
— Что?.. Врёшь! — не поверил Барроу, обескураженно отмечая, как сердце отчего-то пропустило удар.
— Ты серьёзно думал, что мог меня обыграть? — иронично подняла бровь женщина, — Даже Сэнгоку не поставил мне ни единого мата.
— Я не верю. Ты из вредности это говоришь — ты ненавидишь проигрывать! Чтобы ты — поддалась?! Не верю!
— Ох, Джеймс… — Розалин грустно покачала головой и отрешенно стряхнула пепел с почти истлевшей сигареты, — Чего я только не делала, чтобы тебя заполучить — такие комбинации продумывала… Как сильно ты был мне нужен — о, Боже, как я была влюблена…
Мужчина озадаченно нахмурился.
— Что ты несёшь?! Это ты была недотрогой! А я из кожи вон лез, только бы ты обратила на меня внимание…
— Да тебе и не надо было ничего делать! Я ещё в первую нашу встречу…
Женщина в досаде замолчала; совладав с нахлынувшими от воспоминаний чувствами, она вздохнула и потушила окурок.
— Почему? — не узнавая собственный голос, хрипло спросил Барроу, ощущая, как внутри всё обливается теплом — давно он такого не испытывал… — За что ты полюбила меня? Я никогда тебя об этом не спрашивал… Но что во мне вообще можно любить?! Я выжжен.
— Да вот и я не знаю. Всегда думала наперед, считала себя мудрым человеком… А влюбилась в тебя! Победа сердца над разумом!
Неловко рассмеявшись, Розалин, наконец, посмотрела в озадаченные светло-серые глаза — в этой темноте они выглядят пугающе белыми — почему они вообще не сливаются с окружающим мраком?
«О, Боже, Джеймс — не заставляй меня переживать всё это снова… Никогда я не смогу сказать тебе, насколько ты прекрасен и изуродован внутри — как сильно меня тянуло к твоей боли… как сильно я любила твою добрую, искалеченную душу… Ты продолжаешь жить и бороться там, где другие давно бы сошли с ума или наложили на себя руки — мой сильный, храбрый мужчина. Как тебя можно было не полюбить?!».
— Ты был таким статным, красивым… чертовски красивым, — не удержавшись, мягко улыбнулась Розалин, — Опасным, плохим - мне такое нравилось... Ты был умным и хитрым — да, ты почти обыграл меня, я поддалась лишь на последних ходах… Ты был интересным. И глубоко несчастным… Мне так хотелось тебя спасти: я видела в твоих колючих пепельных глазах горе, боль и отчаянье — каких ни в ком никогда не видела. Тебя ломали, но ты боролся — и, чёрт возьми, ты выжил. Мы с тобой оба знаем, каково это — терять, оставаться последним: у нас общая боль на двоих, так что не удивительно, что меня к тебе притянуло. Да, ты был выжжен — но где-то глубоко внутри ещё теплилось что-то живое. И я думала, что смогу приласкать твои шрамы, мой поломанный мальчик…
Джеймс вздрогнул — крупные мурашки в секунду покрыли его кожу. Хорошо, что вокруг темень и она этого не заметит… Как же давно он не слышал этого обращения! В груди что-то оборвалось, обжигая давно забытым чувством.
— Но тебя не спасти. Изначально глупая затея. Ты каким был, таким и остался — жестоким, циничным, аморальным…
— Твоим.
Женщина мрачно усмехнулась.
— Ты принадлежишь своей боли, Джеймс — ты никогда и не был моим. Слишком погряз в своём горе и потерях, чтобы пустить в сердце кого-то ещё. Слишком лелеешь жалость к себе, чтобы хоть на секунду пожалеть кого-то другого. Ты любишь образ убитой сестры — но даже не видишь, что делаешь с нашей дочерью то же самое… Я тоже потеряла любимого брата — но в тебе я его не искала. А ты ищешь Ари везде: искал во мне, в наших девочках… Но её больше нет! Смирись уже и живи дальше!..
В отчаянье повысив голос, убеждая, Розалин печально покачала головой.
— Ты нашёл её дочь?
— Нет.
— Единственное, что ты можешь сделать — найти её, — продолжила она уже спокойнее, — Может, с ней у тебя появится второй шанс стать отцом… А о наших девочках забудь — ты уже никогда не сможешь им ничего дать. Никогда и не был на это способен: ты мне это говорил, но я не слушала… Сама виновата.
— Я пытался…
— Я знаю, Джеймс. Ты не мог дать любви нашим детям, потому что сам не получил её в детстве — как можно дать то, чего у тебя просто нет?!
Замолчав, женщина с сожалением вздохнула и снова отвернулась, отрешенно глядя в темноту комнаты. Вице-адмирал Барроу тоскливо ухмыльнулся — как же она чертовски права… Всегда видела его насквозь. Всегда знала, как это использовать.
Будто и не было всех этих лет разлуки — ох, Рози… Родная плаха. Родной палач.
И снова он — смертник. Всегда любил то, что его убивало… А она убивала и исцеляла его одновременно, чтобы повторять это снова и снова — предел мечтаний.
Одиннадцать лет прошло — а он так и не подпустил к себе никого больше… никого ближе…
— В тебе я Ари не искал, — внезапно произнёс он, поражаясь своей откровенности, — Никогда. В других женщинах — да, ты права. Пытался ли я узнать её в девочках? Да, я желал видеть в них хоть что-то от неё. Но только не в тебе. Вы отличаетесь, как ночь и день: ты — упрямая, язвительная, своенравная… Она была мягкой и тихой, ты же — стихия, Розалин. Ты — жизнь и смерть одновременно. Нет женщины более жестокой и в то же время более доброй и ласковой… Я не искал Ари в тебе — её в тебе нет. Понимаешь, о чём я? Я не любил её в тебе, как в других — я любил тебя. Только тебя — тебя всю, до последней твоей ироничной насмешки. И мне нравилось, как сильно ты от неё отличаешься — с тобой я был свободен. От вины, от боли, от мук совести… С тобой я жил, Розалин.
Женщина помотала головой, будто отгоняя от себя слова бывшего мужа — отчаянно не желая слышать то, что могло коварно просочиться в сердце и остаться там, бередя старые раны.
— И после нас — я уже искал в других женщинах не Ари, а тебя — но тебя ни в ком больше нет… Ты такая одна, Рози.
— Прекрати, Джеймс. Лучше бы ты говорил всё это мне, когда мы были вместе — но твоя гордость не позволяла, видимо, сказать жене, как сильно ты её любишь…
— Разве я мало тебе этого говорил?
— … и я никогда не была жестокой. Всё, что ты принимал за жесткость, было сопротивлением тебе. Иногда угрозы, иногда манипуляции и резкие слова — всё это было способом отстоять себя в этих отношениях, сохранить баланс сил — ты слишком привык доминировать. Всё должно быть по-твоему, все должны тебе беспрекословно подчиняться, слушать каждое твоё слово… Так же вёл себя и твой отец, верно? Домашний тиран. Но я не могла позволить тебе взять верх, тем более, когда родились наши девочки. Не могла позволить… Но я любила тебя — любила любого: грубого, хмурого, раздражительного… Потому, что знала: на самом деле, ты не такой. И я делала, что могла, давала тебе отпор. Поначалу меня это заводило, я же азартная — я любила играть в эту игру: проверять, кто из нас сильнее, кто больнее бьёт… И нам было хорошо. Два сильных, равных соперника — так мне тогда казалось. Но со временем я устала. Я всего лишь хотела тебя любить, хотела твоей любви, хотела, чтобы ты был отцом нашим девочкам… Думала, что смогу излечить тебя — и всё станет хорошо… Не стало.
— Но могло бы стать.
— Не знаю… Могло ли?
— Думаю, да…
— Значит, я плохо старалась? Мало сделала?!
Джеймс понуро покачал головой.
— Нет. Это… я… облажался.
Розалин грустно усмехнулась.
— Спасибо, что признал это. Знаю, как тяжело тебе это далось — всё твоя чёртова гордость… Ладно, хватит с нас разговоров — мне пора идти.
— Не уходи! Останься, Рози…
Розалин непонимающе вскинула брови — этот хриплый, обычно грубоватый голос звучит сейчас уязвимо и умоляюще тихо — будто они снова вместе. Будто и не было всех этих лет.
— Останься хотя бы на пару часов, хотя бы до рассвета…
На ощупь отыскав в темноте ладонь бывшей жены и осторожно коснувшись пальцами теплой кожи, мужчина сглотнул.
«Только не отдергивай руку… пожалуйста… не гони меня… я так нуждался в тебе…».
Вздрогнув от неожиданного прикосновения (какие же ледяные у него пальцы!), женщина устало вздохнула.
— Между нами больше никогда ничего не будет, Джеймс.
— Я знаю.
Осмелевшие холодные пальцы скользнули по нежной коже ладони, осязая — но сжать её не смели.
— Посиди со мной ещё немного…
Розалин устремила тяжелый взгляд в сторону окон — ночь настолько темна… так бывает лишь перед рассветом.
— Ещё час. И всё на этом.
Тонкий большой палец, будто до последнего сомневаясь, дрогнул и погладил чуть шершавую прохладную кожу со шрамами.
Джеймс улыбнулся и утомленно закрыл глаза. Он знал — в этом коротком скупом прикосновении было всё, что они никогда больше друг другу не скажут.
«Я любил тебя».
«Я любила тебя».
Всё, о чём думал вице-адмирал Барроу весь следующий час — это то, что он никогда больше не сможет попросить прощения у жены за то, что было. Так хочется, безумно этого хочется, он так виноват… Но он уже не способен на это. Розалин не простит — она никогда не прощает; к чему тогда тратить слова? Проще уже дожить это блядскую жизнь, которую и жизнью-то назвать с натяжкой сложно — в аду и то веселее коротать время будет. Того хорошего, что у него было или могло бы быть, он лишился — и каждый раз по своей вине.
«Ты заслужил, ты сам виноват, Джеймс — надо было думать головой…».
Но как же, чёрт побери, не хватает… Её дрянного характера, её бескомпромиссности и язвительных угроз — она знает себе цену, знает свою власть над ним — всегда знала…
И её тепла. Её объятий. Её утешений. Её доброты. Никто не погружался в него так сильно, как она когда-то. Никому он не был нужен так, как ей когда-то…
Он и не думал, как по всему этому скучал. Но… для него уже слишком поздно.
Дожить бы уже эту жизнь.
— Час — и я тебя отпущу, Розалин.