Глава 15. Барроу. Чудовище с пепельными глазами (1/2)
— Не надо…
Длинные волосы цвета воронова крыла растрепались, падая на худые плечи — бледное лицо девушки вытянулось от ужаса.
— Не надо, папа…
Губы дрожат; в светло-серых глазах — мольба и слёзы.
— Пожалуйста…
Это испуганное выражение лица, этот дрожащий голос сестры ему никогда не забыть. Никогда не стереть из памяти этот образ…
Выстрел. Пуля входит в лоб. Будто целую вечность…
А он только и может, что молча смотреть. Сжимая свои челюсти так сильно, что становится больно.
Она падает. Медленно, как в старом кино — в глазах всё ещё страх и… детская обида. Она до последнего не верила, что выстрелит. В родную дочь…
Взгляд обращен не к отцу — в свою последнюю секунду она смотрела на него — на своего брата. Которого любила всем сердцем. Которого умоляла о помощи.
«Она заслужила, она сама виновата — надо было думать головой…».
Сцена в проклятом театре меняется: теперь перед ним — недоумевающие зеленые глаза. Всё то же выражение детской обиды на лице, всё тот же испуг.
Она не умоляет его, не называет его «папой» — она не может поверить, что он сделает это. Она даже не пытается уклониться; из дрожащей разбитой губы медленно стекает тёмно-алая капля.
Элис всегда так смотрела на него. С самого детства. Будто не понимая, почему с ней ведут себя именно так — почему наказывают, кричат или отчитывают — не видя, а может, отказываясь признавать свою вину. Она всегда смотрела на него этим отвратительным недоумевающим взглядом — так смотрит на тебя любящая весь мир собака, которую внезапно пнули — за что? Почему? Чем я провинился? Почему ты предал меня?!
«Почему, Джеймс? Почему ты не заступился за меня?».
Так смотрела на него сестра за мгновение до своей смерти. И этот взгляд преследовал его всю жизнь…
— Ты заслужила, ты сама виновата, Элис — надо было думать головой.
Лишь бы больше никогда не видеть этот взгляд…
***— Просыпайся, ублюдок!
Джеймс резко открыл глаза. Левая щека горела — ему только что отвесили неслабую пощечину.
— Сууукааа…
— Это ты, сука, мне сейчас ответишь! — гневно выругавшись, женщина снова одарила мужчину хлесткой пощечиной, — Ты чуть не убил нашу дочь, сукин ты сын!
С тихим стоном поднявшись на локтях и кое-как сев в больничной кровати, Барроу стиснул зубы — потревоженные движением раны отдавались дикой болью.
— Что, больно? — едко усмехнулась Розалин, — Жаль, что не сдох.
— Не мог доставить тебе такого удовольствия.
— Как и всегда, впрочем.
Вице-адмирал хрипло рассмеялся.
— Мы оба знаем, какое удовольствие…
— Ты чуть не убил Элис, кусок дерьма! — перебила его бывшая жена, — Совсем рехнулся?!
— И поэтому ты проделала весь этот пусть из Ист Блю? Накричать на меня? — хмыкнул Джеймс.
— Я возвращаюсь на службу. Чтобы прижать твою жопу — и, поверь, зря ты поднял руку на дочь. Теперь тебе конец, Барроу — отправишься в Импел Даун так скоро, что даже не успеешь…
— Как ты могла позволить нашей дочери стать пираткой, Розалин?! — бесцеремонно перебил её мужчина, — Ты знала, как я к этому отнесусь! Единственное, о чём я тебя просил — не позволить ей пойти по этому пути!..
— Вот сам бы её и воспитывал! — вспылила Розалин, уязвленная, — Отсиделся хрен знает где, а я виновата?! Папаша, тоже мне, нашёлся! Ты не представляешь, что я пережила с ней — как я намучалась!.. Так что ещё хоть раз свой грязный рот откроешь по этому поводу — морфий тебе перекрою!
Красноречиво покосившись на капельницу с обезболивающим, женщина с размаху села на койку и закинула нога на ногу.
— Стерва… Ни капельки не изменилась! — проворчал Джеймс, буравя бывшую жену испепеляющим взглядом, — Может, тогда ты объяснишь, как наша дочь связалась с Шичибукаями? С мужчинами старше себя?! У тебя нахваталась?!
— Что ты несёшь? — возмущенно вскрикнула Розалин, скрещивая руки на груди — невольно ощущая, как щеки начинают гореть.
— А то я не знаю о Гарпе!
— Ой, заткнись! Тебя вообще не должно это волновать!.. А, может, Эль просто ищет образ отца в своём мужчине, а?! Своего-то папаши у неё нет…
— Мы с тобой оба тогда решили, что так будет лучше! — взбешенно взревел Джеймс, в негодовании приподнимаясь на локтях — раны снова пронзило дикой болью.
— Я была не против, чтобы вы с девочками общались — но ты решил просто испариться из их жизней…
— Я защищал их! Очищал этот мир!
— Ой, просто смешно! — холодно рассмеялась Розалин, — Прекращай, Джеймс, не позорься! Слушать тошно!
Вице-адмирал Барроу со злостью стиснул зубы. Как же искусно она умеет над ним издеваться!.. Его, блядь, боятся на всех континентах — каждый жалкий пират дрожит при одном только звуке его имени! — а эта женщина…
Единственная из живущих, кто так с ним говорит. Кому он позволяет так с собой говорить. Она всегда имела над ним необъяснимую власть… И всегда этим пользовалась.
Если бы кто-то хоть раз услышал, как он тушуется перед женщиной — в жизни бы от такого позора не отмылся…
— Отвечай, Розалин! — хрипло рявкнул Барроу, в досаде повышая голос, — Как ты позволила дочери стать шлюхой Шичибукаев?!
Новая пощёчина не заставила себя долго ждать.
— Совсем из ума выжил! — взбешённо стуча зубами, Розалин порывисто встала и со злорадством перекрыла капельницу, — Ты доигрался, сукин сын! Прощайся с морфием!
— Стерва…
— Я сама голову ломаю, что связывает Эль с этими людьми, — снова приземляясь на койку, критично покачала головой женщина, пропустив оскорбление мимо ушей, — Но не смей так говорить о моей девочке, слышишь?! Нет и не было у неё ничего с ними — она любила Огненного кулака Эйса… мир его праху… Жалко мальчика — о, Боже… бедный сын Роджера…
Уронив голову на руки, Розалин расстроенно притихла.
— Я не понимаю, — наконец, через некоторое время снова отозвалась она, — Мугивары победили Крокодайла в Алабасте, засадили его за решетку, лишили всего — он их ненавидеть должен! А он им помогал. Почему?! И Соколиный глаз…
— Ублюдок…
— … не из тех, кто стал бы помогать новичкам. Ты с ним что-то не поделил, Барроу? Почему он так набросился на тебя?
— Он защищал Элис! — в запале рявкнул мужчина, — Оба раза он ранил меня после того, как…
Внезапно стушевавшись, Джеймс сконфуженно замолчал.
— После того, как ты пытался убить нашу дочь, — презрительно морщась, с ненавистью закончила Розалин, — Какого чёрта, Джеймс?! Ты должен объясниться!
— Ты прекрасно знаешь, почему, — тихо ответил вице-адмирал, стараясь не смотреть в глаза бывшей жене.
Женщина с неприязнью покачала головой.
— Не переноси свою драму на мою девочку, ясно тебе?! После того, что твой отец сделал с твоей сестрой, ты поднимаешь руку на свою дочь?! Серьёзно?! Ты ничем от него не отличаешься — что папаша, что сын!
— Не смей! — в болезненном исступлении закричал Барроу, в моменте ощущая себя отвратительно грязным и слабым, — Я совершенно не такой!.. А ты — это ты позволила Элис испортить свою жизнь! Я всего лишь пытался уберечь её от ада, в который… Почему А́ри мертва, а Элис должна уйти безнаказанной?!
— Ой, да брось! — со злостью рассмеялась Розалин, — Больной фанатик… С тобой бесполезно разговаривать. Жаль, что Соколиный глаз не добил тебя!
Замолчав, она внезапно задумалась. Джеймс тоже молчал — отсутствие обезболивающего начинало давать о себе знать.
— А почему, собственно, он тебя не добил? Ему это было проще простого… — наконец, тихо проронила женщина, — Он и раньше убивал дозорных, будучи Шичибукаем — ему плевать на правила, а нам слишком дорого обойдётся его свобода от Правительства…
Резко вскинув голову, она рассеянно посмотрела на бывшего мужа.
— А ведь это он забрал её из Маринфорда. О, Боже, Джеймс — я совершила ошибку… Я ведь знала, что она к нему неравнодушна — его листовка «Разыскивается» с детства висела у неё в комнате…
— ЧТОО?!
— Да, да, не ори так, я сейчас оглохну! — отмахнулась Розалин, судорожно соображая, — Я думала, если бы у неё была влюбленность в чей-то образ — в кумира — так это в красноволосого Шанкса, а не в кого-то другого… В общем, когда она сбежала в море вместе с внуком Гарпа, я попросила вице-адмирала как-то уладить это, вернуть детей назад… Кто ж знал, что Гарп попросит об этом Шичибукая — да ещё и именно этого… Домой он её привести отказался — вот, значит, почему…
— Это так ты её воспитывала?! — едко прохрипел Барроу, — Позволяла Элис всё, что вздумается?! Вешать у себя в комнате плакаты с пиратами? Да пожалуйста! Ты всегда ей всё разрешала — и вот итог!
— Заткнись! — нервно огрызнулась женщина, — Если запрещать — только сильнее захочется…
— Куда сильнее то?!
— Она всегда такой была, Джеймс! И ты это знаешь! — с отчаяньем воскликнула Розалин, нервно вскакивая на ноги, — Она копия моего брата — что я могла с ней поделать?! Я и так сделала всё, что было в моих силах… А тебя рядом не было!
Обвинительный тон, выдающий давнюю обиду, заставил мужчину непроизвольно застыть, ощущая давящее чувство где-то в груди.
Его и правда не было рядом.
— Ну, хоть одна из дочерей пошла по верному пути… — пытаясь сбежать от противной тоски, неловко бросил он, — Я рад, что Кэтрин поступила в Дозор.
— Пошла за сестрой, — отрешенно усмехнулась Розалин, снова скрещивая руки на груди, — О чём ещё мечтать матери, как не о детях, воюющих на разных сторонах?
— А Кэтти тоже здесь? Она прибыла с тобой? — Джеймс нахмурился и осторожно понизил голос, — Она… придёт?
— Сдался ты ей! — фыркнула женщина, — Да, она здесь. Отсюда сразу притупит к службе — пока определили её в отряд Гарпа, а там посмотрим…
— Так она придёт?
В ответ его бывшая жена в досаде поджала губы и молча застыла, неотрывно глядя куда-то в окно.
— Она не хочет тебя видеть, — наконец, со вздохом бросила она, — Я просила… Но она меня даже не слушает. Кэтти слишком обижена на тебя, Джеймс. Она всегда замыкалась в себе, когда речь заходила об отце; а теперь, когда ты поднял руку на её сестру… Кэтти не Элис, Джеймс — Кэтти не прощает.
— Вся в тебя, дорогая.
Розалин грустно хмыкнула.
— Некоторым бесполезно давать вторые шансы.
Барроу вздрогнул и сжал зубы от очередной мучительной волны, окатившей раны — отсутствие морфия начинало терзать его тело. Или… это она снова истязает его душу?
— А ты всё так же не щадишь меня — верно, Розалин? Верни мне морфий. Сейчас же!
— Что, больно? — саркастически поднимая бровь, едко поинтересовалась женщина, не двигаясь с места.
«Больно, блядь… Распотрошила меня, а теперь наслаждаешься…».
— Гарп тебя не вытянет, — в надежде задеть бывшую жену, язвительно хмыкнул Джеймс, наслаждаясь, как она испуганно вздрогнула, — Ты — непредсказуемая стихия, и мы оба знаем, как много тебе нужно… Рядом с тобой должен быть равный по духу! А Гарп слабак. Будешь притворяться рядом с ним паинькой?
— Заткнись! — со злостью прошипела Розалин, оглядываясь по сторонам, — Мне «веселья» и с тобой хватило — я просто хочу нормальной, спокойной жизни…
— Ты — и спокойная жизнь? — расхохотался вице-адмирал, о чём тут же пожалел — от боли бросило в пот, а бинтовая повязка начала быстро пропитываться кровью, — Не смеши меня… Только я был тебе равным, только со мной ты это чувствовала! Что, скучала, поди, по мне?..
— Ты уже бредишь, Барроу! — вспылив, женщина гневно бросилась прочь, не удостоив бывшего мужа прощальным взглядом.
— Мой ум ясен, как никогда!
Откинувшись на подушку, Джеймс раздраженно выдохнул и закрыл глаза. Ушла, стерва… И морфий так не вернула.
— Эй… сестра! Кто-нибудь! Сууукааа…
Ну, хотя бы боль телесная отрезвляет от боли душевной. Розалин сказала, что он как его отец — как она посмела?! Он — не его отец! Он — не такой!
— Я — не он…
Чьи-то руки принялись суетливо перерезать повязку на животе.
— Доктор! У вице-адмирала действительно разошлись швы! Его жена была права!
— Бывшая… жена…
— В операционную его, быстро!
Прежде чем потерять сознание, Барроу упрямо прошептал:
— Я — не он, так и передайте ей…
— Кому? Джеймс, не тратьте силы на слова — потерпите немного, сейчас морфий снова подействует.
— Я — не мой отец, я не такой… так и скажите Розалин… скажите ей…
***
Ночь всегда была любимым временем суток Джеймса, ещё с самого детства — во снах он мог забыться; и ни один кошмар, каким бы отвратительным он ни был, не мог сравниться с кошмаром наяву. Сколько он себя помнил, просыпаться по утрам ему всегда было куда страшнее, чем засыпать — и когда ему было десять лет, и когда ему исполнилось сорок: после развода он снова вспомнил то чувство, когда с облегчением проваливаешься в сон в надежде убежать от себя.
Но сейчас, в это самое мгновение мужчина всё бы отдал, только бы очнуться: больное сознание умирающего в бреду начало прокручивать в голове картины прошлого. Будто пересматривать старую плёнку — отвратительный, полный жестокости и насилия фильм. Его личная пытка. Что ж, начнём.
Джеймс плохо помнил свою мать; всё, что ему запомнилось о ней — её объятия и её руки: любящие, теплые и успокаивающие. И это единственное воспоминание он хранил в своём сердце долгие годы, возвращаясь к нему в самые отчаянные и тяжелые моменты — а таких было немало. Ведь он родился в семье Барроу — одной из самых уважаемых семей Саут Блю. В семье, хранящей страшную тайну.
Ведь в ней обитали монстры.
Много поколений семьи Барроу с почётом служили в Правительстве и в Морском Дозоре, не стал исключением и отец Джеймса — невероятно крупный, рослый и физически сильный мужчина, которого все предпочитали с уважением называть не по имени, а по званию: Командор. Семья Командора жила в процветающем городке на одном из южных островов; своей жене по её просьбе он купил небольшой бар-ресторан на берегу моря, чтобы та могла чем-то занять себя в отсутствие мужа — из-за службы Барроу-старший редко бывал дома. До поры до времени.
С разницей в семь лет у пары родилось трое детей: старший сын — Джек, гордость и надежда родителей; и младшие — близнецы Джеймс и Арья. Лица брата Джеймс тоже практически не помнил — трагедия произошла, когда он был совсем маленьким.
Что же случилось с этой семьёй?
Пираты.
Бар, расположенный на пристани, одним утром оказался сожжённым дотла, вместе с многочисленными телами внутри: результат жестокой бойни двух воюющих пиратских команд — так всем сказали. И только восьмилетний мальчик, отказавшийся в тот вечер идти домой, знал, что там случилось на самом деле: на его маму напали. Он видел, как несколько пьяных мужчин схватили её за руки и потащили в подсобку — когда же её старший пятнадцатилетний сын бросился на помощь матери… ему всадили нож в живот.
Маленький Джеймс в ужасе забился под стол и, зажмурившись, изо всех сил зажал уши — но женские крики было не заглушить: они звенели в его голове, приговором откладываясь где-то на подкорке. Он не знал, сколько времени просидел там — казалось, этот кошмар никогда не закончится — а он даже ничего не может сделать…
Когда дорога ко входной двери оказалась, наконец, свободной, мальчик бросился прочь, за помощью — хоть за кем-нибудь! — но у выхода его резко поймали.
— Ууу, какой прыткий! — несвязно прохрипел кто-то над головой ребенка, встряхивая его за ворот, — Не уйдёшь! За тебя заплатят хорошие бэйли — сильная кровь!.. правительственные твари, что б вам пусто было…
Но не успел маленький Джеймс закричать, как его внезапно отпустили и с силой толкнули вперёд. Недолго думая, мальчик отчаянно рванул к выходу.
Вслед за ним выбежал Джек: в руке он сжимал окровавленный нож, который недавно вонзили в его тело — которым он только что перерезал горло пирату, угрожающему его братишке.
— Уходи, Джей! — тяжело дыша, юноша спешно захлопнул входную дверь и, едва не выронив из скользких от крови пальцев ключ, запер замок, — Беги в город, стучись в первый попавшийся дом — расскажи о том, что случилось!
— А… ты?..
— У меня тут ещё есть дела, — сощурившись, с ненавистью бросил юный Барроу.
В закатных сумерках мелькнул какой-то огонёк — Джеймс смотрел, как его брат, зачем-то вылив содержимое захваченной с собой бутылки на деревянную стену бара… бросил следом зажженную спичку.
Стена мгновенно вспыхнула.
— Что ты делаешь?! Там же мама! — в испуге закричал малыш.
— Нет! Нет её там! — с болью поморщившись, юноша зажал ладонью рану на животе и, покачав головой, на мгновение закрыл глаза — по щекам бежали слёзы, — Её больше нет, Джей… Они убили её.
— Ты что?! — не веря, мальчик в страхе попятился.
— Там остались только пираты! И мы с тобой убьём их всех — отомстим этим ублюдкам… Да, Джей? Мы молодцы… — сделав пару шагов от двери, Джек тяжело опустился на землю, продолжая зажимать рану — крови было пугающе много, — Они все заплатят… они заплатят… Ты только уходи, пока тут не разгорелось… не дыши дымом…
— Не умирай! Слышишь? Не умирай, пожалуйста! Я приведу кого-нибудь… — разрыдавшись, мальчик бросился на грудь брату и, в последний раз крепко обняв его, кинулся бежать — так быстро, как никогда прежде не бегал.
Он привёл помощь за десять минут; но, когда его ладошка снова дотронулась до родной руки — юноша был уже мёртв.
Джеймс не помнил лиц матери и брата, но на всю жизнь запомнил, каково это — касаться их в последний раз.
***
Барроу старший был не просто раздавлен — он был в ярости и в бешенстве. Казалось, мужчина обезумел — и от горя, и от гнева: его жену и сына убили пираты! В то время как он, Командор специального подразделения Правительства, должен был уничтожить их! Он не уберег своих родных — для чего тогда вообще служить закону, если этот закон не может защитить твою семью?! Пиратскую шваль садят за решетку, половина из них при этом сбегают — если бы их всех просто истребляли на месте, вряд ли бы они свободно бесчинствовали в морях, как сейчас!
Сначала Командора настоятельно отправили в долгий отпуск — ещё бы, после такой трагедии любой будет не в себе, так ещё и остаться одному с двумя маленькими детьми… Но дома мужчине становилось только хуже, и крепкий алкоголь, без которого он уже не мог начать своё утро, только быстрее превращал одного из самых успешных и сильнейших людей Дозора в агрессивное животное — жестокое, безжалостное и безразличное ко всему.
Командор так и не вышел на службу — он больше не верил в систему. Он больше не верил ни во что, отыскивая смысл лишь на дне бутылки. За прошлые воинские заслуги ему было предложено возглавить местные отделения полиции — мужчина нехотя согласился, но вскоре быстро вошёл во вкус: власть, влияние и деньги. Только вот отныне не из кого выколачивать дерьмо, не на кого выплеснуть гнев, копящийся в груди — то, за что он так любил свою прежнюю службу; и нечем кормить своих монстров. Бомба с часовым механизмом должна была рвануть — и она рванула.
Так началась глава ещё более страшная.
Командор бил своих детей.
Джеймс не помнил ни единого дня, когда бы отец не поднимал на него руку — в раздражении, в пьяном угаре или просто ища хоть какой-то повод. Доставалось в основном мальчику: Джеймс изо всех сил пытался защитить свою сестру Арью, которая, казалось, испустит дух от одного только удара бывшего Дозорного. Он закрывал её собой, толкал себе за спину, а, если повезёт, выводил из комнаты или выпроваживал из дома, всякий раз получая от пьяного отца вдвойне. Самой частой игрой у близнецов были прятки — но Джеймс не говорил сестре, что прячется она от папы: он просил её найти укромное место и сидеть тихо-тихо, пока он будет её искать — и ни в коем случае не выходить первой. Арья была чемпионом по пряткам — и лишь в одиннадцать лет она поняла, почему брат ищет её так долго.
Злясь и обижаясь на жестокость того, кто должен защищать, а не калечить, в минуты отчаянья маленький Джеймс просил у неизвестного всемогущего Бога лишь одного — милосердия. Для себя и своей сестры. Долгие, долгие годы он просил только об этом. Не надо игрушек, не надо вкусной еды — только бы отец больше не бил их.
Что ж, Джеймс вырос атеистом.
Дети взрослели совершенно разными. Девочка была худым и бледным ребенком, на вид нещадно младше своих лет. Слишком добрая, тихая, задумчивая и мечтательная — Арья вечно витала в облаках, предпочитая жить в своём собственном мире: в доброй сказке, в выдуманной идеальной жизни — той, которой у неё не было. Она могла подолгу сидеть одна, в тишине и темноте, придумывая свои истории — и даже не слышать, что ей говорят. Командора вечно раздражала странная и чересчур спокойная дочь, никогда не откликающаяся с первого раза. «Ну ты и тормоз, Арья! С тобой только орать — тогда ты услышишь! Ты что, умственно отсталая?» — недовольно ворчал он, когда девочка, погруженная в себя, в очередной раз игнорировала его крики. «Наверное» — спокойно пожимала плечами она, загадочно улыбаясь — чем вызывала ещё больший гнев отца.
Единственный, кого она всегда слышала, кого она допускала в свои волшебные миры и в свою душу — это её брат. Арья и Джеймс были не просто не разлей вода — они были защитой, утешением и домом друг для друга. Лучшие друзья, разделяющие все переживания, трудности и радости: они делили эту жизнь пополам, совсем как когда-то утробу матери. Ведь больше на всём свете у них не было никого. Да, совершенно разные, каждый со своими интересами, увлечениями и друзьями; они и ссорились, и дрались, и обижались — но роднее и ближе быть никого не могло: они семья. Два ребенка, каждый в своём одиночестве и страхе отчаянно цепляющийся за другого. Им не нужна компания — они сами придумывают себе игры; им не нужен присмотр — они намного лучше заботятся друг о друге, чем их родитель. Им не нужны слова — каждый так выучил своего близнеца, что всё понимает по глазам.
Мальчик рос крепким, сильным ребенком: рано начал физические тренировки, чтобы противостоять побоям; рано научился бить — но ещё раньше научился держать удар. Пришлось. В тринадцать лет он впервые почувствовал волю вооружения, когда однажды, в очередной раз закрываясь от кулака, он ощутил такую сильную ярость в груди, такую горькую обиду на несправедливость, что просто физически стало тяжело удерживать это внутри. Его гнев, наконец, обрёл свободу — а руки обрели силу, покрывшись темно-металлическим блеском. Командор был так доволен сыном, что в тот вечер отвёл детей праздновать в ресторан; и всё твердил, что его «обучение» принесло, наконец, свои плоды — он «воспитывает мужчину». Джеймсу было неловко и предательски приятно — и, даже несмотря на синяки, скрытые под одеждой, в тот вечер он был счастлив. Единственное радостное воспоминание об отце.
В детстве Джеймс был открытым и веселым, но происходящее заставило его обрасти защитными слоями: мальчик стал замкнутым и чрезмерно серьёзным для своих лет. Каждый день учил его выживать: он вырос в удивительно умного, расчётливого юношу.
Юношу, в котором взрастили гнев.
Ему нравилось задирать сверстников: острый на язык и жестокий на расправу. Нравилось затевать драки, чтобы выплеснуть, наконец, свою многолетнюю обиду. Нравилось выказывать неуважение старшим, демонстрировать непокорность — сыну главы полиции города всё спускали с рук. Нравилось чувствовать своё превосходство: он сильнее других. Он умнее других. Он пережил куда больше, чем все они — значит, он лучше. Ещё бы, самый популярный парень в школе.
Но за бунтарским фасадом скрывалось вовсе не самолюбие: себя Джеймс всегда отчаянно ненавидел. Слабый, никчемный, трусливый… Недостаточно сильный, чтобы дать отпор отцу. Недостаточно умный, чтобы защитить сестру. Недостаточно… хорош, чтобы его любил родитель.
Зато его без памяти любила сестра. А Джеймс всем сердцем любил её: чудаковатую, тихую и скромную, а с ним — веселую, открытую и забавную. Любил её смех и её глупые истории, которые она так обожала ему рассказывать: в них он всегда был одним из главных героев. Любил её доброту и мягкость, любил, как она заботится о нём, словно мать — готовит ему, приводит в порядок его одежду, обрабатывает его ссадины и синяки — единственная забота, которую он помнит. Она утешает, когда ему плохо, держит его за руку, когда ему больно, и всегда — всегда! — принимает его сторону. Что бы он не сделал, она никогда не осудит — её безусловная поддержка ощущалась, как крылья за спиной. В детстве Джеймса раздражало, что сестра повсюду ходит за ним хвостиком; но, когда отец стал их бить, мальчик понял: просто Ари — единственный на свете человек, который любит его.
Всеми силами он оберегал Арью, пытаясь сделать её жизнь в домашнем аду приятнее и легче: защищал от жестокого родителя, уводил подальше из дома, чтобы она не видела его пьяным; развлекал её, слушал её бесконечное щебетание — был рядом. Но однажды это закончилось, и для близнецов оказалось невыносимо тяжело — расставаться. Лишаться половины себя.
***
Вскоре после шестнадцатого дня рождения сына Командор, не спрашивая, определил его в Морской Дозор, в отряд своего старого друга. Джеймс отчаянно мечтал уехать — куда угодно, лишь бы сбежать из дома! — но его тревожило то, что Ари остаётся одна.
— Почему тебе не отправить её со мной? — умолял он отца, — И забот будет меньше! Я за ней присмотрю — ты же знаешь, какая она бестолковая… Ты всё равно не ешь дома — зачем она тебе?
— Арья закончит школу и поступит в Академию как и все, в восемнадцать! — рявкал в ответ Командор.
— Но мне же шестнадцать — оставь тогда и меня!..
— Ты мужчина, ты мой сын! Ты — другое дело, — стиснув зубы, пояснял Барроу старший, начиная закипать, — Я сам поступил в Академию в шестнадцать, а Джек… мой мальчик… просился в мой отряд в свои пятнадцать! Он был куда смелее и решительнее тебя, малодушный ты слабак… Мало я тебя, видимо, воспитывал — ничего, в Дозоре тебя вышколят!
— Не уходи! — шепотом молила его сестра, привставая на цыпочки и с тоской заглядывая в его лицо — в уголках глаз блестели слёзы, — Пожалуйста, Джей… я тут не смогу без тебя… он меня убьёт…
Последнюю фразу она произнесла беззвучно, одними губами — но Джеймс прекрасно понял каждое её слово.
— Прости, Ари, — виновато нахмурился он, — Что я могу сделать? Я просил его, долго просил…
— Не уезжай! Не соглашайся! Пожалуйста…
— Я не знаю, как поступить — что мне сделать? Он поставил меня перед фактом — ты же знаешь, с ним бесполезно спросить…
— Забери меня с собой! Я боюсь оставаться здесь…
— Он не соглашается, я просил! Я всю голову уже сломал, но не нашёл решения… Всего два года, Ари — и ты тоже уедешь!
— Нет, я не смогу жить здесь одна… не смогу…
Джеймс, не в силах выдержать мучительную тяжесть, рвущую душу, порывисто прижал сестру к себе и с силой обнял её худое тело — да что за дерьмо! Как сильно ему не хочется её оставлять — странное тяжелое предчувствие подсказывало, что нельзя, неправильно! Она остаётся один на один с монстром, и некому её защитить…
— Ладно, иди, — внезапно произнесла Арья, и отстранившись от объятий, снова заглянула в лицо брату — что-то в её собственном лице изменилось, а губы тронула мягкая, грустная улыбка, — Раз ничего не поделаешь, иди, и не думай обо мне! Ты наконец-то свободен, Джей — такой шанс! Сбежать из этого проклятого места… Живи за нас обоих, хорошо? А я ещё немного подожду — всего два года, подумаешь!
— Как я могу оставить тебя одну?! — с горечью поморщился Джеймс, — Я скажу ему, что не еду. Я попробую…
— Нет, — покачала головой девушка, — Он изобьёт тебя, только и всего. Было так глупо просить тебя остаться — я как ребенок… Прости, Джей — уезжай, слышишь? Не думай обо мне — живи, глупый братец!
Как бы сильно Джеймс не рвался домой после отъезда, ему так ни разу не удалось выпросить командировку, даже на праздники — служба не отпускала. А через год… к нему в штаб приехал мрачный отец и объявил, что Арья сбежала из дома.
Сбежала с пиратами.
***
— Ты знал об этом, сукин сын?! Знал, что она сбежит?!
Джеймс невольно вздрогнул и вжал голову в плечи, испуганно пятясь от отца — слишком хорошо ему было известно, что несёт за собой пелена ярости в затуманенных серых глазах.
— О чём ты говоришь?.. — непонимающе пробормотал он, за что в ту же секунду отхватил неслабую затрещину.
— Не ври! Вы всегда были заодно — вечно шушукались, как мелкие крысы…- в бешенстве брызжа слюной, ещё громче заорал Командор, — Её видели с каким-то оборванцем-контрабандистом, прежде чем они уплыли — отвечай, знал ты об этом?!.. Как бы то ни было, ты должен отыскать эту пиратскую шлюху и вернуть в дом! Ясно тебе?!
Опустив голову, Джеймс сжал челюсти и медленно покачал головой.
— Нет.
Безумное лицо мужчины исказилось от гнева.
— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ, ЩЕНОК?!
— Я не верну её! — собрав всю свою смелость, срывающимся голосом возразил юный Барроу, — Она сбежала от тебя! К новой жизни! Она, наконец, свободна — я не стану…
Тяжелый удар в челюсть заставил парня сдавленно охнуть и замолчать.
— Ты забыл, что пираты сделали с твоей семьёй?! — взревел Командор, обрушивая на сына новые удары, — Забыл, зачем ты здесь?! Блядский трус… Ещё ни одного не убил — я всё знаю, я разговаривал с твоим капитаном! Год на службе — и нихрена не сделал!.. Мало, видимо, я тебя воспитывал…
Согнувшись от боли, Джеймс зарычал и, покрыв руки волей вооружения, скрестил их над головой, защищаясь. Сколько бы он не тренировался, сколько бы не изнурял своё тело непосильными нагрузками — его отец всё равно несоизмеримо сильнее. И, попытавшись дать ему отпор, он только больше разозлил старшего Барроу — юному солдату было не совладать с бывшим командиром спецотряда Правительства.
— В пятнадцать лет твой брат убил тридцать ублюдков — а ты в свои семнадцать ничерта не сделал! Гребаный трус и слабак — вот, кто ты! Разочарование!
В ненависти толкнув сына на пол, Командор с омерзением поморщился — бесполезно разговаривать с этим мальчишкой…
— Джек погиб! — с болью вскричал Джеймс, сплевывая кровь, — Он бросил им вызов ценой собственной жизни!..
— Он защищал свою мать! И отомстил за неё!
— Погибнув при этом!
— Погибнув, как герой! Единственный сын, которым я горжусь…
— Вот, значит, чего ты от меня хочешь, да? — в сердцах бросил юноша, вскакивая на ноги, — Если у меня будет возможность убить три дюжины пиратов, но при этом без шансов выбраться живым — ты хотел бы, чтобы я это сделал?!
— Да, хотел бы.
Ошарашенно застыв, Джеймс, не веря ушам, потрясенно сделал шаг назад. Глаза невольно защипало — его жизнь что, настолько неважна?!
— Если я умру — ты будешь мной гордиться?..
— Если ты умрёшь, прихватив с собой хотя бы полсотни пиратских жизней — то да, возможно. Ты старше, чем был Джек — с тебя и спроса больше.
«Я буду дышать тебе назло, жестокий ублюдок!».
— Это что, слёзы? — тем временем, в отвращении протянул Барроу старший, заметив неестественный блеск в глазах сына, — Мужчины не плачут, чёрт побери, чему я тебя учил?! Сколько бы я не пытался сделать из тебя мужчину, ты всё такой же слабак!..
И он с ещё большим остервенением набросился на сына.
…Очнувшись в госпитале, Джеймс долго смотрел в потолок. Он, всё-таки, проснулся — лучше бы отец уже просто добил его.
Боясь оказаться замеченной, по щеке быстро стекла слеза.
***
Прошло несколько лет. Джеймс не искал Арью, как и обещал: она выбрала свой путь к свободе, и он не станет ей мешать — лишь бы она была счастлива… Как она, интересно, живёт? Не обижают ли её? Наверняка вышла замуж: по большой любви, за доброго, веселого юношу — совсем, как в её мечтах. Её жизнь сейчас, наверное, подобна тем историям, которые она всегда так любила сочинять — нежная сказка о доброй, ранимой девочке.
Он и не думал, что увидит её, впервые за столько лет вернувшись домой — почтить память матери и брата в годовщину их смерти.
Погода стояла отвратительная — совсем недавно прошёл ливневый дождь, темное небо застилали грязные тучи, а холодный ветер с северных островов пронизывал насквозь. Придя домой с могил родных, Джеймс невольно задержался у входной двери — его внезапно взволновало какое-то странное чувство. Точнее, предчувствие.
Обернувшись, он, опешив, застыл на вдохе, боясь пошевелиться: его взору предстала бледная, худая, высокая женская фигура, что недвижимо стояла у ворот, не решаясь войти. Призрак ли это или живая Арья? — слишком уж бледной и потерянной выглядит его сестра: мрачная, несчастная, болезненная тень человека — что с ней произошло, чёрт побери?!
— Ари!
Торопливо спустившись к воротам, Джеймс взволнованно отворил их и завёл девушку во двор — надо же, как холодны её руки… Она вся трясется — неужели её гнал настолько сильный страх, что она не побоялась вернуться в родной дом? В ад, из которого она столько лет мечтала сбежать?! Видимо, монстры, от которых она убегала, намного страшнее, чем монстр, обитающий в этих стенах…
— Джей! — слабо проговорила Арья и счастливо улыбнулась, заглядывая в лицо брату, — Милый Джей, я так скучала…
Порывисто обняв сестру, парень прижал её к себе и наткнулся на какой-то плотный свёрток — она что-то держит в руках.
— Да, — неловко пробормотала девушка, заметив удивление брата, и осторожно распахнула дождевик, — Я к тебе не одна.
Джеймс оторопел.
Ребёнок…
Совсем ещё маленький, от силы месяца два-три. Затаив дыхание, юноша наклонился над малышом; в ту же секунду, будто знакомясь, младенец открыл глаза — чёрные, словно угли. Совсем не похожие на светло-серые глаза матери.
Вопросительный взгляд заставил Ари снова смущенно улыбнуться.
— Это моя дочь, Джей. Твоя племянница.
— Как?.. — наконец, снова ощутив способность говорить, хрипло выдавил Джеймс, — А кто отец?!
Острое лицо девушки болезненно нахмурилось — стыдливо опустив глаза, она покачала головой.
— Я не знаю…
— В смысле?!
— Я… не хочу говорить об этом… не спрашивай, пожалуйста… Не переживай, со мной всё хорошо! Я сбежала — и вот я здесь. Не знала, куда ещё пойти… так и думала, что увижу тебя сегодня, в такой день, вот и пришла…
— ТЫ ЧТО?!
Вздрогнув, Джеймс с ужасом обернулся, заслоняя собой сестру — только этого не хватало…
— Явилась, шлюха, ещё и выродка притащила?! — взревел Командор, выбегая во двор.
— Не смей так с ней разговаривать! — сквозь зубы бросил Джеймс, невольно сжимая кулаки.
— Не смей её защищать, щенок! — безумно сверкая глазами, отрезал мужчина, — Чего явилась?!
— Явилась к семье! — дрожащий голос Арьи срывался, она отчаянно пытаясь не заплакать, — Выслушай меня, пожалуйста, пап…
— Я не буду тебя слушать, предательница! Позор семьи! Забыла, что твои любимые ублюдки сделали с твоими родными — в этот самый день, двенадцать лет назад?! Поглумиться пришла?! Барроу убивают пиратов, а не становятся ими, мерзкая ты тварь…
— Заткнись! — в гневе крикнул Джеймс, но в ту же секунду его сбили с ног мощным ударом в висок и пару раз пнули в живот, подкрепляя силу волей вооружения — так нещадно, что изо рта юноши хлынула кровь.
— Будешь заступаться за неё — убью и тебя, сучёныш, — прошипел обезумевший от ярости мужчина и, достав из служебной кобуры револьвер, направил его на дочь.
— Не надо… Не надо, папа… Пожалуйста…
— Ты заслужила, ты сама виновата — надо было думать головой.
Выстрел. Пуля входит в лоб. Будто целую вечность…
Оцепенение. Джеймс не может пошевелиться — ужас сковал его тело, а постепенно приходящее осознание горя и утраты парализовало его сознание, обрушившись всем своим непосильным весом — Ари… мертва?..
Его сестра мертва!
— Что ты наделал?.. — прошептал он, ощущая себя в страшном сне, в бесконечном кошмаре — но сухие губы не смогли вымолвить ни слова. Голосовые связки тоже сковало или он просто не в силах перечить своему отцу? Даже после такого?! Слабак и трус…
«Она сбежала с пиратами. Она… заслужила? Она… виновата? Почему она не думала головой?!».
Виновата ли? Заслужила ли?!
— Вот, что случается со всеми, кто связывается с пиратским отродьем, Джеймс! — тем временем жестко бросил Командор, убирая револьвер, — И в этом твоя вина. Это ты отказался вернуть её в дом — видишь, кем она стала?! Что они с ней сделали?! Живи теперь с этим.
Парень вздрогнул и с ненавистью уставился на отца; слезы начинали медленно застилать его взор. Сглотнув, он быстро отвернулся, сжал зубы и вытер глаза: за такое проявление слабости ему может нехило влететь.
Громкий звук выстрела разбудил малышку — только сейчас Джеймс осознал, что дочь Ари, которую её руки до сих пор прижимают к груди, уже несколько минут заливается истошным криком, рискуя вызвать новый приступ ярости Командора — тот уже начал с отвращением коситься в сторону орущего свертка.
Не думая, что делает, передвигаясь через силу, будто преодолевая невидимый густой барьер, Джеймс поднялся на колени и дрожащими руками взял младенца.
— А что… что теперь делать с… с ребенком? — хрипло проговорил он, не узнавая собственный голос.
Мужчина поморщился.
— Утопи в море.
— Что?! — не веря ушам, юноша ошарашенно посмотрел на Барроу, мысленно умоляя сжалиться, — Она тебе что, котёнок?
— Смеешь спорить со мной, щенок?! — в гневе повысил голос Командор, — Эта ошибка природы — пиратское отродье! Иди и топи — делай, как велено! Я пока разберусь с телом…
И, схватив мертвую дочь за худые лодыжки, он потянул её в сторону сада.
Джеймс, всё ещё держа на руках хнычущую малышку, быстро встал и, ощущая, как опора уходит из-под ног, бросил последний взгляд на сестру — другой возможности попрощаться у него уже не будет. Единственное, что ему остается — эти несколько мгновений: смотреть, как её длинные темные волосы тащатся по земле, окрашивая мокрую траву темно-красным; как её тонкие бледные руки скользят, маня в последний раз прикоснуться к ним… Но он не сделает этого. Больше никогда он не коснётся рук сестры. Никогда больше он не обнимет её, не увидит её мечтательную улыбку, не услышит её ласковый голос…
Ведь он позволил ей умереть. И намного раньше пули в лоб — он не спас её от пиратов… не вернул домой…
— Зачем ты сбежала, Ари? Ты ведь знала, ты всё знала…
Мозг взрывается — нет, слишком много боли… ему не выдержать, он не сможет… Единственный способ не сойти сейчас с ума — внушить себе, что всё так, как и должно быть. Обесценить, чтобы не было так мучительно тяжело — иначе он просто не сможет жить дальше. Не сможет дышать, зная, что его сестры — единственного близкого ему человека на всём белом свете, единственной души, которая его когда-либо любила, всем сердцем — что её больше нет… Он мог её спасти, но позволил этому случиться. Он виновен в её смерти!
«Она заслужила. Она знала, чем это закончится — и всё равно связалась с пиратами.
Унизила свою семью. Предала память своей матери. Родила от пирата — да лучше умереть, чем то, что с ней там произошло! Эти сукины дети, по всей видимости, надругались над ней — нет, жить после такого… помнить, что с тобой сделали… Как?! Избавить её от страданий — это милосердие. Да, это было милосердием. Ей сейчас лучше — она встретилась с мамой и братом… Ей сейчас лучше. По крайней мере, лучше, чем мне…».
Маленький теплый свёрток в его руках внезапно заёрзал и разревелся ещё громче. Бросив последний взгляд на навсегда застывшее родное лицо, Джеймс не удержался от горестного вздоха и изо всех сил прикусил губу, отрезвляя себя — нельзя выглядеть слабым. «Слезы не для мужчин». Он выплачет своё, но позже — если отец увидит его с красными глазами, ему конец… Хотя… жить-то ради чего?!
Со страхом опустив взгляд на плачущего ребенка, парень сглотнул и, уже не помня себя от горя — ощущая внутри лишь зияющую черную дыру — молча двинулся в сторону причала.
***
Холодное море было неспокойным. Тучи всё сильнее сгущались на пасмурном небе; ветер гнал темные волны к берегу, где, разбиваясь о камни, они оставляли невесомую белую пену. Казалось, даже природа гневается, прознав о преступлении его отца.
Об его собственном преступлении.
Подойдя к воде, Джеймс сокрушенно опустился на колени, не обращая внимание на ледяной холод, иглами пронзивший ноги. Приподняв свёрток с ребенком повыше, спасая его от соленых брызг, юноша затаил дыхание и, слушая в висках испуганное биение собственного сердца, развернул теплую ткань.
Младенец больше не плакал: разлепив зареванные глазки, это странное создание недовольно уставилось на него, будто понимая всё, что происходит — осуждая и упрекая — что же ты делаешь, ты ведь мой родной дядя?..
Опешив, Джеймс застыл, взволнованно ловя воздух ртом — её дочь… это ведь её дочь…
Когда она вырастит, она, наверное, будет безумно похожа на Ари — те же черты лица, те же темные волосы… Вот только глаза другие: даже не карие, а практически чёрные, доставшиеся от какого-то случайного ублюдка. Но эти чёрные как смоль глаза смотрели сейчас прямо на него, смотрели внимательно, изучающе и даже строго.
— Я не хочу этого… Я… не могу…
И, вдруг… Услышав голос юноши, малышка неожиданно улыбнулась.
Она не знала, что её ждёт дальше — не знала, что в это самое время тело её матери закапывают в саду. О, это сладкое неведение. Она просто верила мужчине, держащей её на руках — верила слепо и безусловно. Точно так же, как верила ему она — Арья — его сестра близнец…
Сердце Джеймса облилось кровью и мучительно сжалось.
— Я не позволю погибнуть её дочке! К чёрту всё!
Резко выпрямившись, парень прижал к груди ребенка и бросился прочь от холодного океана.
— Чем я могу помочь, сын мой?
Стоя на пороге местной церкви, служащей одновременно детским приютом, Джеймс дрожащими руками развернул сверток и снова посмотрел в лицо малышки — в последний раз силясь запомнить. Девочка крепко спала, убаюканная быстрым шагом своего спасителя, и не знала, что в эту секунду… он прощается с ней навсегда.
— Заберите. Она сирота, у неё никого нет, — наконец, хрипло выдавил он, протягивая младенца.
Мать-настоятельница сдавленно охнула и поспешно приняла дитя.
— Это… твой, Джеймс?
— Нет! — юноша возмутился так искренне, что женщина поспешно кивнула.
— А… как твоя сестра? Как Арья? О ней ничего не слышно? — понизив голос, выдвинула она новую догадку, с участием сдвинув брови ко лбу.
Парень ощутил, как горькие слезы невольно наворачиваются на глаза. Отвернувшись, он быстро утер их и стиснул зубы.
— Не слышно.
Грустно покачав головой, женщина скорбно вздохнула.
— Мальчик, девочка?
— Девочка.
— А имя у неё есть? Или подобрать?
— Есть имя! — внезапно выпалил Джеймс.
Не удержавшись от внезапного порыва, он с замиранием сердца склонился над ребенком, осторожно заглядывая в её личико. Дрожащие от волнения пальцы неловко погладили бархатную кожу щеки.
— Её зовут Арья.
Мать-настоятельница печально опустила голову.
— Фамилии нет, верно?
— Нет! — испуганно вздрогнул юноша, — И имя её в нашем городе никто не должен знать, ясно? Защитите её, прошу! Вы обязаны её защитить!..
— Дитя будет в безопасности, не переживай, милый, — сочувственно заверила женщина.
Она понимала, чего так опасается юный Барроу: о нраве его отца были наслышаны все, даже служители церкви. Особенно служители церкви. Им остаётся лишь замаливать этот грех, ведь они так ничего и не смогли с этим поделать — сколько раз они пытались… Но в этом городе власть у сильных этого мира, а не у Бога.
— Никто о ней не узнает, договорились? Не бойся, Джеймс — больше ей ничего не грозит. Мы позаботимся о ней.
Быстро кивнув, парень в последний раз бросил долгий, бесконечно сожалеющий взгляд на дитя. Сегодня он впервые в жизни увидел этого ребенка — но прощаться отчего-то было невероятно сложно. Последняя память о сестре…
«Когда-нибудь я найду тебя!».
Нехотя попятившись, он, наконец, развернулся и быстрым шагом направился к дому. Опустошенный, потерянный и одинокий. Ведь в том доме его больше никто не будет ждать.
Отныне там остались только монстры.
***
После Джеймс зарекся возвращаться в родной город. Видеть отца было просто физически невыносимо — от одной мысли об их встрече его бросало в гневную дрожь. Много, много лет он откладывал это тяжелое путешествие: единственное, что его влекло и тяготило — это дочь Ари.
Годы шли, девочка взрослела, и Джеймсу было до безумия интересно увидеть, какой она растёт: похожа ли на свою мать? Такая же тихая, мечтательная и неземная? Так же любит выдумывать сказки и истории? Хороший ли финал у этих историй? Так же ли она верит в глупости: в человеческую доброту, любовь и чудеса, как её беспечная мать?!..
…Всё ли с ней в порядке? Прознал ли о ней её дед? Жива ли она вообще?
Но, чем дольше младший Барроу откладывал визит в родные края, тем тяжелее было решиться. Сначала он оправдывался тем, что девочка ещё маленькая и всё равно ничего не поймёт — пусть подрастёт немного. Потом — что она может захотеть поплыть с ним, а чем старше и разумнее она станет, тем проще им будет. А через несколько лет у него появились свои дети, и уплывать в такое долгое путешествие стало казаться абсурдом.
Но желание увидеть дочку Ари всё не отпускало, мучительно гложа разум, душу и совесть Джеймса. И, когда ему, казалось, было уже нечего терять — когда его брак распадался на части, и шанса спасти его уже никто из двоих не видел — ему предложили перевод по службе.
В Саут Блю. Домой.
И вот, тяжелые сапоги вновь месят грязь в родном городишке. Ад на земле, если нужно охарактеризовать эту землю двумя словами — вот, чем было для Джеймса место, в котором он вырос.
Стуча в дверь церкви, капитан Барроу испытывал странные чувства: предвкушение встречи с повзрослевшей дочкой Ари было неожиданно приятным и обещающим… душевный покой. А всегда казалось, что это будет тяжело — ведь, в конце концов, это он виноват, что мать девочки… что его родная сестра… покоится на заднем дворе их дома. Если бы только он осмелился что-то сделать…
Но что он мог сделать? Она сама выбрала свою судьбу — связалась с пиратами… Зато он спас её ребенка! Пошёл против воли отца, восстал против него! Она должна быть обязана ему. Да, она будет благодарна, когда узнает! Он спас её. Он — её семья. Слишком часто он лишался семьи, слишком многих потерял: мать, брата, сестру. А теперь ещё и Розалин с дочками: она никогда не простит его, а больше у него никого нет… Как и у девочки, выросшей в стенах этой церкви. Но скоро они встретятся, у него будет ещё один шанс. Шанс начать всё сначала — тут он ещё не успел ничего испортить…
— Чем могу помочь, сын мой?
Мать-настоятельница. Мужчина узнал это постаревшее лицо — это та женщина, которой он отдал когда-то младенца.
— Я — Джеймс Барроу, помните меня? Я пришёл навесить Арью — ей, должно быть, уже лет семнадцать… Могу я увидеть её?
Женщина грустно улыбнулась.
— Полгода назад она уехала из города. Сожалею, Джеймс, но я не знаю, где она теперь.
Барроу на мгновение показалось, что весь мир для него в одночасье рухнул.
— Вы… Не знаете, где она? А куда она собиралась?! Я найду её — куда она могла уехать?! Хоть что-нибудь она говорила?
— Мне жаль, очень жаль, — покачала головой мать-настоятельница, — Она просто ушла ночью, не оставив даже записки. Если тебе станет легче, я рассказывала ей о тебе: о юноше, который принёс её…
— Нет! Нет! — в ярости бросил капитан, невольно сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев уже побледнели, — Мне не легче! Как мне её найти?! Какую фамилию вы ей выбрали, как она зовётся по документам?!
— Мэриан Арья Бёрд. Мы называли её Мэриан, чтобы не привлекать внимание… в городе. Ни одна живая душа не знала, что это ты её принёс в тот день — даже девочке я твоего имени не говорила…
— Мэриан Арья Бёрд, — повторил Джеймс и бросился прочь, — Арья Бёрд… Ари… Я найду тебя, обязательно.
***
В тот же день Джеймс в последний раз видел своего отца. Перед отъездом он зашёл в бар, построенный на месте пепелища его семьи, и за одним из столиков узнал знакомую спину.
«Как он постарел! — мрачно подметил Барроу, издали разглядывая знакомую фигуру, — Когда-то казался таким высоким, сильным и устрашающим; теперь же он просто жалкий старик. Никто не придёт на твои похороны, ублюдок — ни одной живой душе не будет тебя жаль».
— Эй, Командор? Ещё пива?
— Да, и прибавь погромче гребаный улиткофон — там показывают дозорных!
Бармен хмыкнул и прибавил громкость — на экране транслировали какое-то правительственное событие.
— Может, даже моего сына покажут, — прикладываясь к напитку, пробормотал старик.
— Джеймса? Давненько он у нас не бывал; как его дела?
— Он уже капитан! — горделиво поднял подбородок Командор, — Скоро и до адмирала дослужит! Он истребляет пиратов: перебил уже столько мразоты, что счёта нет — ооо, такая жестокая слава о нём ходит! Мой сын. Моя гордость.
С шумом поставив стакан на стол, Барроу старший неловко улыбнулся.
— Воспитание дало, всё-таки, плоды — из слабака я сделал мужчину. Да, мой мальчик однажды приедет ко мне! Он скажет: «Я благодарен тебе, отец!».
Взгляд пепельных глаз затуманился.
— Да, однажды он вернётся проведать своего старика. Мой мальчик… Он, наверное, сейчас такой статный — в самом расцвете сил… Джеймс обязательно приедет! Не забудет меня… он не забудет…
Поджав губы, Джеймс выскочил из бара, словно ошпаренный.
— Ты заслужил — подыхай теперь в одиночестве! Не надейся, что у тебя ещё есть сын: хватит с меня твоего воспитания!
Командор умер спустя год. Джеймс на похороны не явился.
***Настоящее время
«Ты ничем от него не отличаешься — что папаша, что сын!»
— Все к Барроу, срочно! Несите адреналин и кислород! Сестра?! НЕМЕДЛЕННО!..
С неимоверным трудом разлепляя глаза, сквозь туманную пелену Джеймс
уставился на серый больничный потолок. И чего все так разорались?! Дайте уже сдохнуть, да и всё… Над ним суматошно мелькали чьи-то руки в белом; яркий свет резко обжег роговицу.
— Зрачки реагируют, пульс есть!
— Сознание?
— Сознание спутанное… Кислородную маску!
— Вот, доктор…
Равнодушный наблюдатель не ощущал ни прикосновений врачей, ни боли — казалось, все его тело просто онемело. Даже мыслей в голове почти не было — соображать сейчас так тяжело…
Так давит в груди…
«Я что, умираю? Это… всё?».
Не в состоянии пошевелиться, Джеймс утомленно опустил тяжелые веки. В Бога он не верил, но в существовании подобия рая и ада почему-то был убежден — должна же быть хоть какая-то справедливость, пусть и после смерти. Что ж, жаль только, что он больше не увидит сестру, брата и мать — там, куда он скоро отправится, его будет ждать только отец. Пытки более жестокой и придумать сложно — что ад на земле, что под землёй… Всё одно. Судьба у него, видимо, такая…
— Мы теряем его!
«Ради чего мне жить? — устало подумал мужчина, — Меня никто не ждёт. Я всех от себя оттолкнул, для всех я плохой. Разве что, так и не смог найти ребенка Ари — как бы я хотел посмотреть, какой выросла её дочь… Она, должно быть, так похожа на мать — на мою Ари, мою добрую сестрёнку…».
— Джеймс!.. О, Боже, он что, умирает?!
В больничную палату, как и в неспокойную голову пациента внезапно ворвался звонкий женский голос — встревоженный…
— Мы его стабилизируем, подождите, Розалин…
— Пустите меня!
Джеймс ощутил взволнованное, но такое легкое биение собственного сердца — незримый камень, давивший на грудь, неожиданно стал легче. Мужчина попытался открыть глаза — и опять эта белая пелена…
— Пульс восстанавливается! Подключай капельницу!
Образы становились всё более четкими, но над ним лишь этот дурацкий серый потолок. Ему бы только увидеть её — ему так нужно её увидеть… Она пришла…
— Ро… Розалин…
Женщина испуганно вскрикнула.
— Я здесь… — дрожащий голос раздался совсем рядом, — Я здесь, Джеймс…
Это лицо… Даже возраст его не портит: она всё так же красива, как и в их первую встречу. Такие женщины, как она, стареют с особым изяществом и достоинством — есть в ней что-то такое… Что всегда его цепляло. Что никогда не отпустит — до последнего вздоха.
Как хорошо, что эта генетика кому-то передалась: Элис растёт копией своей матери. Те же лисьи черты, те же зелёные глаза, тот же цвет волос… Вот только губы — губы совсем как у него. И точно так же она поджимает их в гневе — гнев ей тоже достался по наследству…
— Джеймс…
Сколько страха! Неужели она… Переживает за него? Не хочет, чтобы он умирал? Она не хочет!
Может, взять и сдохнуть — ей на зло?
Нет… Похоже, что ей не всё равно. А значит, сегодня он не умрёт.
Тяжесть в груди начала отпускать — бейся, глупое сердце, качай кровь! Не пришло ещё твоё время — только не на её глазах.
— Розалин…
***
Проваливаясь в небытие, Джеймс снова погрузился в глубины воспоминаний: на этот раз он с облегчением понял, что оказался в кабинете молодого Сэнгоку — день, когда он впервые встретил Розалин.
Её строгое, но такое живое лицо показалось ему до боли прекрасным: словно глоток свежего воздуха, её яркая внешность так сильно контрастировала со всеми лицами, что он видел прежде, что юноша в то же мгновение осознал — он должен заполучить её. Она станет его, по-другому и быть не может.
Новая знакомая оказалась не так проста: уверенная в себе и своенравная, она была совсем не похожа на скромных, тихих, чуть не от мира сего мечтательных девушек, в каких всегда влюблялся Джеймс. Но ни одна из бывших подруг так и не смогла заполнить пустоту внутри, ни одна не позволяла забыть, хоть на время, о прежней жизни — и не давала сил поверить в то, что он достоен чего-то большего. Быть счастливым, например.
А с ней он поверил.
С ней — с Розалин — он временно забывал о грузе своей никчемности и ненужности. Одного только её насмешливого взгляда и хитро приподнятой брови хватало, чтобы он начинал гореть в своём азартном желании — любить эту непохожую на остальных девушку, любить до одури, затеряться в ней, забыться. И, возможно… тогда она залечит его раны. Никто ещё не смог — но Кристо Д. Розалин под силу всё.
Она ворвалась в его жизнь и затмила собой всё и всех. Смелая, острая на язык, насмешливая, ироничная. Непонятная. Она ломала его мозг, каждый раз оказываясь для него загадкой — всегда непредсказуемая, всегда бросающая вызов. Умная, чёрт побери — такое чувство, будто она читает тебя, как раскрытую книгу, видит насквозь, словно рентгеном — а ты всё так же не знаешь, что творится в её голове. В этой прекрасной, обманчиво-ангельской голове. Эта женщина отнюдь не ангел — но ему и не место в раю.
У неё все ходы наперёд продуманы — но он, Джеймс, тоже умеет играть. И если их отношения — это шахматная партия, то он поставит ей «мат», сколько бы раз она не ставила ему «шах».
Собственно, так он и сделал, в прямом смысле. Обыграв её в шахматы, в которых ей не было равных. До того дня.
— Ты… это… — раздосадовано краснея, Розалин от возмущения забыла, как дышать, — Какого чёрта, Барроу?.. Ещё никому не удавалось меня обыграть…
— Просто признай, что я победил, — самодовольно улыбаясь, парень откинулся на спинку кресла и бросил на девушку хищный взгляд.
Он победил.
— А ты хорош, — нехотя протянула Розалин, с досадой оглядывая доску — ища причины своего поражения, — Меня даже Сэнкогу никогда не обыгрывал… Надо признать, ты умён, Барроу…
— Что, никогда не встречала мужчину, равного себе? — усмехнулся Джеймс.
Девушка вскинула голову и смерила юношу задумчивым, долгим взглядом, от которого его сердце невольно окатило волнующим теплом.
— А, знаешь… Ты первый.
В ту же ночь двое отдались друг другу — любя так страстно и так неистово, как никогда не любили прежде. Огонь, разгорающийся между ними, был дикими пламенем, испепеляющим и возрождающим — чтобы повторить этот безумный круговорот жизни и смерти на обжигающих губах. С Розалин Джеймс умирал, и с ней он возрождался: умирал сотни, тысячи раз, ощущая долгожданное освобождение: по крупицам отпуская боль, что его гложила — и возрождался чуть более свободным. Удивительное, странное и необъяснимое чувство: исцеление. Сила, подвластная только настоящей любви.
И, только любя, можно довериться кому-то так слепо и безвозвратно. Джеймс не узнавал себя - он даже не думал, что может рассказать кому-то столь личное: через неделю после начала их отношений Розалин знала о нём всё. Она не осуждала — она безоговорочно принимала его сторону. Принимала его любым — и героем, и трусом. Джеймс искренне не понимал почему, но она принимала в нём даже этот уродующий душу гнев, наследство семьи Барроу — ведь он часть его!
Да что говорить — она любила его гнев. Эту ярость, которую он проявлял в постели. Эту резкость, с которой он бросался словами: она любила цепляться за них и придумывала ответы ещё более острые и колкие. Она отвечала ему с азартом, словно это была игра, и любая ссора неизбежно вела в постель — а после к нежному, утешительному примирению. Джеймс поражался темпераменту Рози: он не знал девушки язвительнее и безжалостнее и в то же время — более любящей, ласковой и милосердной. И он любил в ответ — так сильно, как только мог.
Впервые Джеймс Барроу ощутил, что живёт — будто научился дышать. С Розалин не приходится делить жизнь пополам: с ней он проживает сразу две жизни — свою и её. Красочная, полная удовольствия, веселья, смеха и тепла новая картина мира — пьянящая, окрыляющая свобода. С Розалин он не просто живёт — он больше, чем живой.
Предложение юноша сделал в первый месяц отношений.
***
— Я хочу ребенка.
Джеймс в недоумении поднял брови.
— Мы говорили об этом, Рози — ну какой из меня отец? Я не смогу… не моё это…
— Ой, перестань! — закатив глаза, отмахнулась девушка, — Научишься! Хочу сына с твоими глазами! Такого маленького Барроу — хорошенького, как ты…
Тонкие руки ласково обвили крепкую шею: прильнув к мужу, Розалин игриво осыпала его поцелуями и с улыбкой положила голову ему на плечо.
— Только представь: твой собственный сын! Будешь учить его всему, тренировать, будешь для него примером…
Спина парня резко окаменела. Пепельно-серые глаза наполнились ужасом; лицо побледнело — сын и отец… Слишком болезненные ассоциации. Ничего хорошего у него с этими словами не связано.
— Нет. Только не мальчик, Рози. Нет. Нельзя.
«Если родится сын, смогу ли я… сдерживать гнев, съедающий меня изнутри? Не выплескивать его на сына? Не превращусь ли я в чудовище, подобно своему отцу?!».
Розалин с досадой нахмурилась и, вздохнув, осторожно заглянула в любимое лицо.
— Ты — не твой говнюк отец, и никогда им не будешь. Ты другой, куда лучше — не позволяй ему залезать в твою голову и управлять тобой! Ты хороший человек, Джеймс Барроу — куда лучше, чем о себе думаешь, — тихо проговорила она.
Исцеляющая ласковая нега. Как всегда в точку… Рози всегда безошибочно определяла, из-за чего он замыкался на сей раз — что тревожит его больную голову. Эта зависимость от её нежности и доброты уже поглотила его: эта девушка знает каждый шрам истерзанной души и свободно гуляет по ней, будто по собственному дому. Знает его отвратительную, темную, трусливую сторону, что он так в себе ненавидит — и не убегает в отвращении. Ей не всё равно на него — ей одной.
Может, не так уж это и плохо — завести с ней ребенка? Она ведь так этого хочет… Может, с ней у него получится — быть человеком? Быть отцом?
— Хорошо, — нехотя протянул он и смущенно улыбнулся, когда жена, обрадованная, снова бросилась ему на шею, осыпая щеки поцелуями, — Только я хотел бы девочку. С девочками куда проще.
«Дочь может быть похожей на Ари! — пронзила разум внезапная мысль: взволнованное сердце в надежде заколотилось, наполняясь приятным предвкушением, — Как я раньше до этого не додумался? Девочка ведь наверняка будет похожей на мою сестру — я найду её в ней… Я смогу, наконец, простить себя».
— Хочу дочку, Рози.
***
Розалин родила Джеймсу даже не одну дочь, а двух: с разницей в два года у пары родились две девочки. По мере их взросления Джеймс отчаянно искал в них хоть что-то от своей сестры: черты характера, внешность… Искал и отчаянно не находил. С каждым годом он всё сильнее разочаровывался и, наконец, опустил руки — Ари в его дочерях не было.
Старшая дочь, Кэтрин, росла спокойным, осторожным и рассудительным ребенком. Умненькая, ласковая и такая обаятельная; при случае она не стеснялась колко ответить или бросить ехидный комментарий — да, Кэтрин до одури была похожей на свою мать. И, хоть она и унаследовала внешнее сходство с Барроу, ничего общего с тихой, скромной, чудаковатой мечтательницей Ари Джеймс в ней не видел. И, всё же, он гордился ей — истинная дочь своих родителей, взявшая от обоих только самое лучшее. Его, казалось, не способное дарить отцовскую любовь сердце смягчалось, когда он смотрел на Кэтти — нежная, степенная, одобряющая привязанность.
А вот младшая…
Девочка-ураган, как назвал её для себя мужчина. Именно таких сильных и противоречивых чувств он и боялся в отцовстве — младшая дочь стала его проклятием и его помешательством одновременно.
Она росла эмоциональным, гиперактивным, непослушным ребенком: не могла усидеть на месте, вечно придумывала себе шумные игры и терпеть не могла тишину и бездействие. У Джеймса её слишком весёлый и жизнерадостный характер вызывал лишь недоумение и раздражение — почему этот ребенок не может просто посидеть, например, с раскраской или книгой с картинками, как её старшая сестра? Почему она не внимает приказам родителей?! Если отцом сказано — сиди тихо! — значит, надо заткнуться и сидеть, пока не досталось — разве не так заведено?!
Раздражение неизбежно выливалось в гнев. В отвратительную ярость, растущую изнутри, оплетающую его своими корнями — ту самую, которую он так часто видел в глазах своего собственного отца. Ту, что он так сильно в себе ненавидел. Ту, которой он убивает.
И, самое страшное… что в Элис он увидел ту же самую ярость.
Запирая её в каюте за особо рьяное непослушание, наказывая за очередную проделку на правительственном корабле, он каждый раз пораженно застывал, встречаясь с глазами дочери — недоумевающими и обиженными, словно у щенка; но стоило ему чуть сильнее сжать её тонкую ручку или сорваться и повысить голос — щенок показывал свои зубы. Девочка вспыхивала, словно спичка — молчаливый гнев заполнял всё её существо, просачиваясь ледяным и совсем не детским взглядом исподлобья. Она не кричала в ответ — но Джеймс видел в ней столько бессильной злости и отчаянья, что его губы невольно складывались в нервную кривую ухмылку: он не понаслышке знал, какого это — взрываться яростью от обиды и несправедливости, но терпеть, не имея физических сил ответить. Терпеть, потому что в противном случае будет ещё хуже. Точно так же он, ребенком, взрывался немой ненавистью во время очередных побоев отца — только в ответ его ещё сильнее били, желая вытравить этот недетский гнев — и порождая ещё больший…
Проклятый гнев! Как же он ненавидит его, всем своим сердцем! От отца к сыну, от взрослого сына к его дочери — порочный замкнутый круг… Он же говорил, что ему нельзя иметь детей, говорил же!..
Как часто Джеймса тянуло ударить непослушное дитя! Воспитать, наконец, эту зарвавшуюся девчонку, в душе так сильно похожую на него самого! Это как мучительное желание, как темная, злая жажда — мрачное удовлетворение от причинения боли. Но в этот раз он жаждет причинить боль себе — наказать себя за то, какой он никчемный, как много ошибок он совершил, и что хорошего мог сделать, но не сделал… А себя он отныне видел в ней — в Элис.
Слабые терпят, сильные правят. Его маленькая копия — он смотрит на неё, но перед глазами стоит лишь злой, обиженный, непокорный мальчишка, которого избивали каждый гребаный день… Слабый. Трусливый. Неправильный. Мальчишка, которого он ненавидит.
Только в этот раз он исправит в себе — точнее, в ней — то, что считает слабостью…
Элис доводила его до белого каления; её громкий смех и неуёмная жизнерадостность раздражали его так сильно, что хотелось лбом о стену биться. Только из-за неё болела его голова — не ребенок, а наказание какое-то!.. И только за неё болело его сердце — чем старше она становилась, тем увереннее Джеймс понимал: эта так похожая на него девочка должна стать его гордостью.
Его второй шанс.
Её победы будут его личными победами; её достижения будут его собственными достижениями. Он вышколит её, и когда-нибудь она скажет ему за это «спасибо». Элис должна пойти по его стопам, а он научит её всему, чему должен научить отец — как свою преемницу. Как свою любимицу.
Пусть он слишком суров с ней — это лишь метод воспитания: ведь она должна научиться давать отпор — она обязана! Его дочь вырастет сильной, смелой и безжалостной, когда это требуется — лучшей версией его самого. Ей нельзя повторять его ошибок — он научит её держать удар. Он должен.
Но не в прямом смысле, чёрт побери.
Бывало, его обуревал такой гнев, что сдержаться было неимоверно трудно физически — и, всё же, руку на дочь он ни разу не поднял. Да, он мог накричать на неё или бросить её в свою комнату, потрясти за плечи или слишком сильно схватить за руку — но только не ударить. Он зарекся, что никогда не будет таким, как его отец. Милосердие — то, чего никогда не видел он, теперь увидят его дети. Это — большее, что он может им дать. И самое ценное в этом мире — то, о чём испуганный мальчик безрезультатно молил столько лет…
Да, он монстр, каким его сделали — но своих детей он от этого ада убережет, во что бы то ни стало. А если однажды сорвётся, если не справится, если им будет лучше без него — значит, он уйдёт. И это будет правильно. Это будет милосердием.
Но до тех пор, пока он позволяет себе быть рядом с детьми — он научит их не бояться обидчиков, даже если они несоизмеримо сильнее — он научит бить в ответ. Побеждать любыми путями. Его дочери никогда не будут дрожать от страха.
И один случай дал ему уверенность, что его жесткое воспитание принесло свои плоды — по крайней мере, за Элис он отныне был спокоен.
***
Домик в маленькой деревушке на краю Ист Блю, в котором поселилась семья, располагался у моря: девочки любили играть на пляже и порой часами не вылезали из воды, бегая за волнами; а их родители частенько сидели на крыльце-беседке, выходящей к океану, и присматривали за детьми.
В то утро Розалин ушла в город по делам, оставив дочек с мужем. Джеймс приехал со службы несколько дней назад — и теперь, сидя в беседке и потягивая свой любимый крепкий кофе за газетой, он наслаждался непривычным покоем. Кэтти и Элис гуляли вдоль линии прибоя — время от времени мужчина бросал на них короткие взгляды.
Идиллия.
— Эй! Перестаньте!
Джеймс поморщился: опять Элис раскричалась. Вот же шумная девчонка…
— Я сказала — прекратите!
— А то что? Что ты сделаешь, малявка?
— Эль, не надо! Не надо!.. Папа!!!
— Ааааа!..
Капитан Барроу с раздражением поднял глаза, ища взглядом детей — ну чего они так разорались?!
— Папа! Сделай что-нибудь!..
К нему, испуганная и дрожащая, бежала Кэтти — её хорошенькое лицо исказилось от ужаса.
— Пап, сделай что-нибудь — они дерутся!
И, больше не говоря ни слова, девочка пулей влетела в дом.
Взволнованно приподнявшись с места, Джеймс вцепился пальцами в перила, жадно наблюдая за происходящим: его младшая дочь семи лет в бешенстве вцепилась в мальчишку в два раза крупнее себя. Пацан истошно вопил — Джеймс не сомневался, Элис вогнала в его кожу свои острые ноготки: она всегда любила царапаться. Второй обидчик что-то поспешно уронил и принялся оттаскивать её от приятеля; Эль, недолго думая, укусила его — так сильно, что ругательства разнеслись по всему пляжу. Тем временем второй, пытаясь отцепить от себя девчонку, замахнулся и ударил её по лицу.
Девочка упала.
В ярости Джеймс сжал кулаки, приготовившись броситься на хулиганов — но его дочь вскочила на ноги так быстро, что он не успел даже выдохнуть.
«Давай, Элис, ты же Барроу! Не спускай ему это с рук!».
— Отпусти их! — не своим голосом взревела девочка и рванула на мальчика покрепче. Сжимая в своём кулачке камень.
Капитан Барроу в ошеломлении смотрел, как его дочь с размаху ударила мальчика в подбородок — он коротко вскрикнул и нелепо завалился на спину. Забрав у него что-то маленькое и засунув себе под кофточку, малышка в гневе принялась трясти пацана за плечи — бить его головой об камни…