О лете и доме (2/2)

— Не хочу пока. Я перед выездом обедал, — ответил я, медленно уплывая за ней наверх. — Где все?

Анька открыла нараспашку дверь в мою комнату и положила сумку на кровать, открыла окна, устроив сквозняк, и обернулась на меня. Заботливая.

— Предки на работе. Дома скучно одной, но я тебя ждала.

Я слабо улыбнулся.

— Можешь топать к Эмили, я всё равно сейчас в больницу пойду, — я хмыкнул и двинулся обратно на первый этаж. Аня за мной. Она, видимо, встала не так давно, либо не планировала в ближайшее время куда-то идти, поскольку её объёмные волосы небрежно торчали во все стороны, а она сама бегала ещё в пижаме.

— Не хочу, — она странно скривилась, словно объевшись клюквы, и поникла.

— А чего так?

— Мы поссорились.

— Надо же, — я усмехнулся и зарулил с лестницы направо, в кухню, усевшись там на стул. Есть я не планировал, но печенье в корзинке на столе меня соблазнило. — А вроде были не разлей вода.

— Да кто бы говорил! — она закатила глаза, поставила чайник и уселась напротив меня. Я тихо фыркнул.

— Из-за чего поссорились?

— Она себе парня нашла, — мрачно пожаловалась Аня. — Позавчера заявила мне, что он взял билеты в кино и она идёт с ним, хотя мы договаривались устроить заезд на великах.

Надо же как знакомо. Не думал, что у меня проблемы, идентичные проблемам тринадцатилетнего подростка. Или это просто семейное?

— Чтоб тебе было известно, друзей на сиськи не меняют… Или как там, в вашем случае… — я слегка задумался, а после посмеялся.

— Поня-ятно, у тебя тоже всё не очень, — Аня покачала головой. — Как Хартман?

— Не спрашивай, — равнодушно процедил я. Этого ей было достаточно без объяснений.

— Ясно… — она вздохнула под звук закипающего чайника. — Когда будем с ними мириться?

Я пожал плечами. На самом деле, обсудить, даже немного, это с младшей сестрой мне не сложно, а на душе стало полегче. Аня не знает всей этой истории, но она тоже для меня очень хороший друг, просто мы из одной семьи и живём в разных точках Германии. Она родилась и растёт практически без меня, но любит, словно я был с ней рядом всё это время и воспитывал. Она появилась, когда мне был двадцать один год, но я на её рождение примчался, хоть и думал, не много ли мне сестёр? Нет, вполне нормально. Участие в воспитании мелкой я старался принимать изо всех сил, несмотря на расстояние. В итоге я смог добиться того, что она любит старшего и единственного брата, хоть и живу я в другом городе. Она рада мне, она обо мне заботится, а я её балую даже больше остальных, когда шлю деньги и посылки. Обещал взять её в Берлин летом, когда ей исполнится пятнадцать. Когда приезжаю, мы выбираем день и просто часами ходим по городу в магазины, или едем на денёк во Франкфурт в большие торговые центры.

Мы выпили кофе, вымыли чашки и я решил переодеться, после чего пойти в больницу.

— И что планируешь делать сегодня? — спросил я у сестры, вернувшись со второго этажа, переодевшись в штаны поудобнее и лёгкую клетчатую рубаху. Та всё-таки соизволила умыться за то время, что меня не было, и переодеться в майку и шорты. Но к волосам она не притрагивалась.

— Не знаю. Погоняю на велике, наверное. Со мной не хочешь?

— До больницы могу доехать с тобой, почему бы и нет.

Так и решили. Вышли с веником в руках в качестве оружия против гусыни и добрались до сарая, откуда вытащили велосипеды, сели на них и погнали к центру города, ловя лицом горячий июльский ветер, а ещё пыль от проехавшей мимо машины и мошек, лезущих в рот, нос и глаза. Меня от них спасали очки. Меня, но не Аню — у неё со зрением всё в порядке.

Начались мои «летние каникулы».

Аня то и дело опережала меня, всё никак не получалось ехать вровень. Мы, разгоняя лениво бродящих по дороге кур, скоро выехали на главную улицу и съехали на тротуар. Теперь ехать быстро не получалось, мы виляли туда-сюда, объезжая прохожих. Ворчливый дед, уронивший из-за нас пакет продуктов на асфальт, крикнул нам что-то вслед, но мы уже не слышали, что именно, вместе этого рассмеялись и поехали дальше рассекать улицу. Мимо мелькали витрины магазинов; то справа, то слева я замечал иногда незнакомые вывески. Каждый год что-то да открывается новое на том пути, которым я хожу от станции к дому и от дома в больницу.

— Завтра будет ярмарка, — крикнула мне сестра, оборачиваясь на меня сзади. — Пойдём?

— Да что я там не видел? — фыркнул я, закатывая глаза. Эта ярмарка проходит каждые выходные и накануне праздников, и действительно что-то стоящее там бывает только перед Рождеством и Новым годом, а на них я дома редко бываю, хотя и доводилось. А так каждый раз приезжают одни и те же мастера и торговцы, я уже всё это видел. Хотя, немного подумав, я всё-таки согласился: — Ладно, так уж и быть.

Хотя сто процентов ничего нового я для себя не найду. Но уже есть планы на завтра. Маменька работает два на два, так что пока она будет дома, мы явно будем загружены работой в огороде и саду, или будем бегать в ручей за водой, собирать ягоды и кормить птиц. Не самая моя любимая часть времяпрепровождения дома, но я знал, на что шёл, и от этого я бы никак никогда не отвертелся. Я вырос среди этой работы, только отвык, начав жить в многоквартирном доме большого города. Завтра у маман выходной. Завтра мы целый день проведём под солнцем. Никакого беспокойства, только свобода и летний ветер.

— Куда поедешь дальше? — спросил я Аню, как только мы подъехали к воротам больницы и остановились.

— Посмотрим. Сделаю круг до холмика, позагораю, может, — сестра пожала плечами и рукой зачесала назад непослушные растрёпанные кудри, лезущие в глаза.

— Только не увлекайся, — строго предупредил я. — Ты даже крем от загара не взяла.

— Да ладно тебе, — фыркнула она.

— Не «да ладно». Рыжим на солнце плохо. Помнишь ожоги с прошлого года?

— Помню…

— Ультрафиолет светлой коже вреден. Езжай домой за кремом, окей?

— Ладно… — Анька с не особо довольным видом цокнула языком, развернула велосипед и помчалась назад по улице. Насколько честно она выполнит это, оставалось только предполагать.

Я припарковал велосипед и через маленький обустроенный скверик перед входом пошёл внутрь. Решил подойти к администрации первым делом, спросить, не занята ли у меня маман сейчас, да и с Томасом неплохо было бы увидеться.

В администрацию была очередь. Я осмотрел холл больницы и слегка поник: так не хотелось ждать… Однако меня слегка ободрил кондиционер, прямо под которым я остановился, и кафетерий. Нет, кафетерий меня не порадовал, денег я с собой не взял ни одного евроцента. Потому, пошарившись по карманам и смирившись с этим, я остался, как истукан, стоять под кондиционером. Талон, разве что, взял в очередь.

Минут через пятнадцать меня вызвали.

— Слушаю, — пожилая медсестра на меня не смотрела: копалась в компьютере.

— Карин фон Вандерберг занята? — поинтересовался я.

— Она… оперирует. А что? — спросила она и подняла глаза, после чего так и осталась сидеть с раскрытым ртом несколько мгновений. — Боже, Стефан…

— Почему ко мне все обращаются, как к богу? — я вскинул бровь.

— Давно тут не объявляешься, а если появляешься, то внезапно, как видение, — медсестра усмехнулась. — Как ты?

— Ну… Нормально, — я почесал затылок, отводя взгляд. — Я ведь каждое лето приезжаю в одно и то же время.

— Прости, забываю.

— Ладно, а главврач у вас где?

— Доктор фон Вальтер целыми днями у себя в кабинете сидит. Он нечасто теперь в операционных объявляется.

— Ага, это потому что я переехал.

Медсестра рассмеялась. Я позволил себе улыбнуться.

— Можешь пройти к нему. Я сообщу.

— Не надо. Сюрприз сделаю.

— Хорошо, ступай. Хорошего тебе отпуска!

— Спасибо.

Я пошагал к лифту, нажал кнопку третьего этажа, поднялся и по памяти нашёл нужный кабинет. Внутри что-то закономерно приглушённо постукивало, ударяясь о стену. Я постучался в дверь три раза. Изнутри донеслось хриплое и уставшее:

— Войдите.

Я нажал на ручку и сунулся в кабинет. За столом в куче документов сидел Томас, но не работал, а гонял балду, кидая мячик для тенниса в стену и ловя его. Белый халат висел на вешалке у входа, он сам ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки, открыл окно в попытках спрятаться от жары в душном кабинете, где у него уже который год не работает кондиционер.

Томаса повысили до должности главного несколько лет назад, когда он написал несколько научных работ и выступал с ними во Франкфурте. Приглашения на работу в столицу его не соблазнили, и он остался здесь, в маленьком Альсфельде, но зато ему дали эту должность. Правда, он мне жаловался не раз, что иногда это до тоски скучно: рыться в бумагах, когда он мог бы продолжать так же целыми днями сидеть в операционной и ухаживать за пациентами в интенсивной терапии. Жалко мне главврачей. Даже мне по горло хватает бумажной волокиты, а у них её в десятки раз больше.

При виде меня уставшее лицо Томаса переменилось: тоскливые морщины расправились и лицо посветлело; он улыбнулся.

— Стефан! Черт возьми!

— Хоть кто-то не упомянул при виде меня бога.

Мячик он отложил, поднялся с места и бросился ко мне, обняв и по-отцовски похлопав по плечу.

— Я соскучился по тебе, боец.

— Я тоже рад тебя видеть, — смущённо процедил я.

— Как дела? Как жизнь? Спустимся в кафетерий пообедать?

— Спасибо, я ел недавно. И денег нет.

— Брось, угощу. Хоть кофе выпьем и поговорим. Так давно не виделись, — глаза Томаса хитро блеснули, и в этот момент я вспомнил Хартмана. Они чем-то похожи. — Ну же, идём, — он за плечо выпихнул меня из кабинета, забрал халат и сам вышел следом за мной, закрывая дверь на ключ.

Мы спустились вниз в кафетерий, где, пока мы стояли в очереди, со мной поздоровались ещё добрый десяток людей. Я взял кофе, салат и два апельсина, Томас прихватил полноценный обед с супом и вторым и кофе впридачу. Заняли свободный столик у окна, выходящего на дворик больницы. Там по дорожкам гуляли пожилые пациенты в колясках с медсёстрами, под деревом в траве прикорнула кошка. Маленькая девочка на цыпочках подошла к ней и прилегла рядом, гладя зверушку по серому меху. Это зрелище как-то щекотливо отозвалось у меня в животе.

— Ну, рассказывай, — потребовал Томас. — Нравится тебе на твоей должности?

— Нормально. Работаю и работаю. В приёмном отделении травмы и реанимации иногда бывает аврал, но мы справляемся.

— У вас большая больница. Не представляю, как за всем уследить. А ты, видишь, справляешься.

— На мне же всего одно отделение. Если не на операции, так ошиваюсь в приёмном отделении. Если есть свободные минуты от работы, то сижу в кафетерии или кабинете, заполняю документацию.

— А на Скорой работать пробовал?

— Пробовал, конечно. Иногда записываюсь на ночные смены в Скорую или просто дежурю в ОРИТе. Я в больнице живу больше, чем дома.

— Такое же. Было бы к кому возвращаться…

— Вот именно.

На несколько секунд мы замолчали. Я взял стакан кофе в руку и сделал глоток. После решил почистить апельсин.

— Почему не женился до сих пор? — спросил я.

— Тот же вопрос к тебе, — Томас умело отвертелся от моего вопроса, скинув его на меня.

— Не увиливай. Я никому не нравлюсь. А ты вон, например, нравишься Майнхофф.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

— Ну а она мне — нет. Вот тебе и ответ, — Томас пожал плечами и, как ни в чём не бывало, принялся есть мясной рулет. — Я уже старый, Стефан. Вышло моё время. Да и какая женщина согласится выйти за меня, когда узнает, что не сможет родить от меня детей?

— Да перестань. Ты просто зациклился на моей матери. Ты же сам прекрасно знаешь, что тебе не светит.

— Я просто зациклился на вашей семье, — поправил меня Томас. — Эгильхард был моим лучшим другом. Карин замужем за моим вторым другом. А ты мне почти как сын, — опять пожимает плечами. Я запихиваю в рот дольку апельсина и жую её, пристально на того глядя.

— Вы с Эмилем нынче не очень-то ладите, — подметил я. — Это ведь из-за моей матери?

— И из-за её детей, — добавил он. — Когда твой отец умер, мы оба её поддерживали. Ей было тяжело, поскольку она осталась с тремя маленькими детьми одна. И, в первую очередь, я старался ей помочь и с вами, в то время как Эмиль выбрал только её. Я считал, что так правильней, и указывал Эмилю на неразумность его поступков. Но, оказывается, пока я облегчал Карин возню с детьми, она была с Эмилем. И выбрала его. Вот так. Я упустил её. Я не считаю, что я делал что-то неправильно, потому что кто-то же должен был ей помочь с детьми. Твоя мать замечательная женщина, но это решение единственное, которое она приняла неразумно. Она любит вас, но в выборе отца она слегка прогадала.

— Знаю, — выдохнул я, отводя взгляд в тарелку с салатом, к которому я ещё даже не притронулся. — Ты всё сделал правильно. Просто, сам знаешь, справедливости в этой жизни добиться сложно. Мне жаль.

— Могу я рассказать тебе кое-что? — я почувствовал взгляд Томаса, поднял глаза и встретился с его очень серьёзным взглядом. — Мне кажется, что ты должен это знать, вопрос только в том, хочешь ли.

— Пока не расскажешь, я не узнаю, хочу ли, — я покачал головой.

— И то верно, — Томас вздохнул. — После смерти Эгильхарда твоя мать лежала в больнице до тех пор, пока ты не родился, поскольку у неё периодически начинались схватки. Она нервничала, мы знаем. Но она терпела сорок дней, говоря, что не может позволить тебе родиться раньше срока. Она не плакала ни разу за эти дни, даже на похоронах. Первый и единственный раз она ударилась в истерику сразу после твоего рождения, на столе во время кесарева. После этого она почти не разговаривала полгода, часами могла сидеть и смотреть в стену. К ней домой ходил психолог, определил депрессию, то ли послеродовую, то ли после смерти мужа, мы так и не поняли. Скорее всего, всё вместе. Эти полгода я почти безвылазно жил у вас, вместе с твоей бабушкой присматривали за вами и ухаживали за Карин. Твоим первым словом было не «мама», как у многих, а «То». Потом Карин стало лучше, и я стал появляться реже. Зачастил Эмиль. А та, скорее всего, почти не помнит те полгода.

— Мои первые воспоминания о тебе начинаются лет с четырёх, — я вздохнул и опять опустил глаза. Я знал о чём-то подобном в нашей жизни, но в подробности меня никогда не посвящали. Стало тоскливо, что салат мне уже вовсе не хотелось.

— Знаю. Ты бы и не помнил младенчество, так или иначе. Я не часть вашей семьи, но вы всё, что у меня осталось, — Томас грустно улыбнулся, а я почувствовал предательский ком в горле и решил, что пора остановиться наводить эту тоску.

Помню, как в десять лет меня познакомили с Эмилем. Я был мал, но прекрасно понимал, что маман намерена сделать его нашим отцом. Я дал обещание маме, что мы познакомимся и будем жить в мире, но его пронзительный холодный взгляд, его шрам поперёк переносицы меня оттолкнули, когда я снова увидел его, вспомнив, что уже встречал его в больнице. Пока я был мал, я ещё как-то мирился с тем, что теперь он в доме хозяин, но потом уже становилось труднее. Мне нужна была отцовская поддержка, потому что я был изгоем в школе, но от него слышал лишь упрёки, что ничего другого со мной не может происходить, что я сам виноват. Раньше я надеялся, что когда-нибудь я с ним примирюсь, но после тех слов я понял, что это невозможно. Я стал старше, и Эмиль теперь словно пытается со мной наладить общение. Зауважал, когда я добился успехов в карьере. Но уже поздно. Ему надо было это сделать раньше. Ему надо было хотя бы попытаться стать мне отцом.

Томаса скоро вызвали, я остался один посреди больницы. Маман всё никак не заканчивала, а я всё её ждал. После двух часов я понял, что у неё что-то явно надолго, потому бросил эту затею её ждать, сел на велик и поехал дальше по городу. Сделал один круг, поехал в сторону дома. Время близилось к вечеру, но солнце стояло ещё высоко. Я проехал мимо дома и свернул на тропинку в поля, уходящую под горку. Велосипед набрал скорость и стремительно полетел в бескрайнее жёлтое море через мостик над ручьём. Высокие колосья шелестели на ветру, извиваясь волнами, как настоящая водная гладь, били по ногам и стучали по прутьям в колёсах. Сердце сжалось и пробило на мурашки. Я нёсся вперёд; волосы развевались на ходу и безжалостно путались. Я неосознанно улыбнулся, ещё шире, обнажая зубы: я чувствую свободу и, кажется, будто бы мимолётное счастье. Я очень люблю лето, особенно родные окраины дома в это время. Вот под холмом, на котором стоит наш дом, течёт ручеёк и впадает в холодную речку, заросшую кустами, чуть левее. Впереди ветреные жёлто-зелёные холмы, тянущиеся до самого горизонта, на одном из них стоит мельница, а где-то между ними — дорога, а если с этой дороги свернуть вверх, на самый высокий холм, то через лесную дорогу можно приехать к одинокому столику для пикника на склоне, откуда видно весь город. Моё любимое место. Оттуда очень хорошо смотреть на закат, читать книги днём под деревьями. Аня вот к примеру там загорать любит, что я не особо поддерживаю.

Я останавливаю велосипед, бросаю его на дорожку и ныряю в бескрайние колосья с головой, несусь по полю, как беззаботный ребёнок, до тех пор, пока вслепую не спотыкаюсь о кочку и не падаю в колосья. Переворачиваюсь на спину, раскидываю в стороны руки и тяжело дышу, улыбаясь. Смотрю в небо; там надо мной на восток уплывают облака. Солнце медленно ползёт в другую сторону. К девяти оно склонится над городом и спрячется за горизонтом. А я всё лежал там, в пшенице, дышал сухой травой и ловил ветер над колосьями. Так для меня пахла свобода и беззаботность.

Я смотрел на мир под травой, тот, что скрыт, пока не станешь с ним одного роста, не опустишься к самым корням пшеницы. Я перевернулся на живот, сложил руки под подбородок и стал наблюдать за вереницей муравьёв в полуметре от меня. Коллективно они тащили в муравейник толстую личинку и куски зелёных листочков. Перед носом с колоска опустился паук, я сдул его в сторону муравьёв и он исчез из виду. Справа шелохнулись стебли, пробежала мимо серенькая полёвка, стараясь скрыться как можно скорее при виде меня. Она нырнула в нору где-то вдалеке. Я повернул голову влево, где увидел небольшой шарик, прикреплённый к стеблям. Я раздвинул пшеницу рукой и моментально отпрянул: это было осиное гнездо. Я подорвался с места и побежал вперёд, ближе к кустам и реке, и метров через двадцать снова завалился на землю, сорвал колосок, зажав его меж зубов, закинул руки за голову и уставил взор в небо. Я лежал так, лежал долго, солнце на меня не попадало: колосья выстроились в плотную стену, защищающую от лучей светила. В какой-то момент я и вовсе задремал, заслушавшись щебетанием какой-то одинокой птицы в кустах и треском кузнечиков. Проснулся я лишь через пару часов от громкого шуршания колосьев под усилившимся ветром. Я открыл глаза и обнаружил, что значительно потемнело, и не столько из-за времени, сколько из-за того, что тёмными угрюмыми тучами затянуло небо. Я поднял корпус над землёй, и в тот же момент где-то в стороне города, на западе, громыхнуло. Я подскочил и попытался визуально понять, где мой велосипед, но за высокой пшеницей я его не видел. Потому побежал просто в сторону дорожки. До неё, как оказалось, было далеко. Как только я нашёл свой велосипед, начался дождь и в раз разросся до ливня.

— Вот чёрт! — крикнул сам себе я, поднял велик и рванул назад, домой. Я даже видел его на краю холма, но вот проблема: этот самый холм.

Я разогнался, как мог, а дождь хлыстал по спине и лицу, забрызгивал каплями очки и заливал глаза. Я промок за несколько секунд. Впереди то и дело сверкали молнии, после доносился гром. Я так ненавидел попадать под дожди, чтоб потом бесконечно выжимать всю одежду, греться и сушиться, но на этот раз я получал какое-то удовольствие, неосознанно сменяя хмуро сведённые к переносице брови на улыбку, словно каждая капля щекотала меня, но прекращать это не хотелось. На секунду мне даже показалось, что я счастлив.

Я буквально перелетел мостик над ручьём, но дальше мне пришлось слезть и идти пешком: тропинку на склоне размыло, и ехать по ней на велосипеде не представлялось возможным. Да тут даже пешком трудно было подниматься, особенно в кедах. Но пришлось, ещё и велик на себе тащить. Пока я поднимался, я успел промокнуть так, словно только что упал в реку, да ещё и несколько раз поскальзывался и падал в глину на склоне.

Все птицы во дворике, в том числе и злющая гусыня, убежали в свой домик. Я загнал велосипед в сарай и поспешил домой. В саду под деревьями образовались немалые лужи, всё крыльцо промокло и половицы на веранде забрызгало водой, а судя по тому, что все цветы были закрыты плёнкой, мама уже вернулась.

Я толкнул дверь, и она открылась. В доме горел свет, дарящий всей деревянной лакированной отделке внутри золотистый блеск. Из гостиной слева доносилось бубнение телевизора, а из кухни впереди пахло жареным чесноком и слышалось шкварчанье масла на сковороде.

— Я дома, — крикнул я, снимая сырые кеды, и словил дежавю. Из кухни плавно, как лебедь, выплыла маман в голубом фартуке, который я помню всю свою жизнь. На мгновенье в её глазах промелькнула радость, сменившаяся после на родительское недоумение. Она бы подошла и обняла меня, если бы я не был похож на нашего местного конюха после рабочего дня.

— О боже, — выдохнула она, закатывая глаза и опуская руки. — Ты где это был?

В этот момент я понял, что в эту секунду мне не тридцать четыре, а лет эдак четырнадцать, и я вернулся домой после прогулки под дождём. Я вдруг рассмеялся.

— Я гулял и уснул в поле, — ответил я, неосознанно улыбаясь. — Проснулся, когда началась гроза.

— Бесёнок, простынешь опять, — матушка вздохнула и вдруг переменилась в лице, разглядывая меня. — Давно я тебя таким не видела.

— Грязным? — усмехнулся я.

— Воодушевлённым, — ответила она. — Что-то хорошее произошло?

— Нет, — я мотнул головой. — Просто я хорошо погулял.

— Вот как? — маман хмыкнула. — Может, ты зря уехал в Берлин?

— Не зря, — моментально возразил я. — Вся суть в том, чтоб радоваться дому, когда здесь долго не бываешь. Иначе это стало бы обыденным.

— Ты прав, — мама вздохнула снова. — Давай, подбирай штанины и иди переодеваться. Тискать тебя не буду, пока не станешь чуть более похожим на жителя Берлина. У меня фартук чистый.

Я хохотнул вслед маме, которая обратно уплыла на кухню, потоптался на месте в сырых носках и снял их, после на цыпочках поднявшись наверх в свою комнату. Я переоделся во что-то простенькое домашнее, взял свою грязную одежду и ушёл с ней в ванную комнату, бросив вещи в корзину. Принял душ, после накинул полотенце на сырые волосы и спустился вниз, на кухню, где по моим расчётам уже был готов ужин, ведь уже восемь вечера. За столом сидела моя младшая сестра вместе со своим отцом. Впервые за столь долгое время вижу его. Маман, как мне сказали, вышла в огород за зеленью. А на ужин у нас мясной рулет с чесночно-сливочным соусом, словно специально для меня. Эмиль, как мне показалось, даже улыбнулся, когда я появился в кухне. Да и я как-то в этот момент не испытывал к нему неприязни. Я думал только о том, что я дома, что здесь хорошо и меня ждут.

За ужином мы все вчетвером хорошо поговорили по душам, даже отчим принимал достаточно активное участие в разговоре со мной. Обсудили прошедшие месяцы, рассказали всё, о чём не говорили просто так по телефону. Ну, не всё, конечно, а то, что я мог бы им рассказать. Рулет был очень вкусный, особенно порадовал мамин соус, а уж она-то знает, что я любитель чеснока. Засыпал я в тот вечер в каких-то грёзах, ясно видя перед собой то, как проведу эти дни отпуска. И действительно достаточно быстро уснул под шум непрекращающегося несколько часов ливня. Завтра снова ожидается жара.