О лете и доме (1/2)

Поезд рассекает зеленеющие поля, а я с шести часов утра в дороге. Открыл форточку, впустил в душное купе горячий воздух с запахом сухой травы. Стоит июльская жара, пришло время моего отпуска. Отпуск нам даётся два раза в год: зимой и летом. Зимой я редко его беру, а вот летом я ухожу на пару недель и еду домой в свою провинцию. В основном чтоб матушке на огороде помочь. Неделю назад я возился с бумагами у Хартмана, а сегодня уже сбегаю за пятьсот километров домой. Сначала, чтоб добраться туда, я рано утром садился в поезд до Франкфурта-на-Майне и ехал от четырёх до шести часов, смотря какой поезд попадётся. После этого уже в столице земли Гессен я пересаживался на электричку до Альсфельда и ехал ещё около часа.

Было около девяти утра, я пил чай из термоса и завтракал бутербродами. Сразу, как я сел в поезд, я заткнулся наушниками и смотрел в окно на бесконечные поля, моментально пролетающие маленькие населённые пункты и тёмные-тёмные стены лесов с парящими над ними чёрными птицами. В лицо дул мощный поток ветра, разбрасывая мои волосы в разные стороны, а я морщился и улыбался. В эти моменты мне хорошо, я чувствую себя свободным, вырвавшимся словно из какой-то клетки; я как мотылёк, летящий на свет целого пламени. Потому что именно в родном городе я пережил все самые тяжёлые моменты, и именно из него я удрал аж в столицу, когда все мои сёстры остались поближе, во Франкфурте. Просто я знал, что большинство людей из моей школы именно во Франкфурт и уедут, а я не хотел их больше видеть. И свалил в Берлин, ни о чём не пожалев.

В 09:15 поезд остановился в Гёттингене на полчаса, ко мне в купе зашла белобрысая девочка, я на неё сперва не обратил внимания, продолжив сидеть в наушниках и трапезничать, но моё внимание привлекла переноска, которую она поставила на соседнее сиденье. Я оторвал свой взгляд от столешницы, выдернул провода из ушей и взглянул на девочку, которая, в свою очередь, в упор смотрела на меня.

— Здравствуйте, говорю, — повторила она.

— Ага… Здравствуй.

— У вас нет аллергии?

— Н-нет, нету, — я плавно перевёл взгляд обратно на переноску.

— Славно. Надеюсь, вы не против, — девочка закрыла дверь купе, затащив внутрь спортивную сумку из прохода, и плюхнулась напротив меня. Она открыла переноску и вытащила оттуда бежевого кота с бешеными голубыми глазами и синим ошейником. Кот нахохлился, таращась на меня, и попытался уползти под сиденье, но девочка его ловко подхватила и устроила на коленях.

— Нет, — повторил я. Немного помолчал и добавил, кивнув на кота: — Как зовут?

— Буш, — девочка довольно улыбнулась.

— Ну и бред, — фыркнул я. — Это же собачье имя.

— Неправда! — возразила та.

— Ещё как правда, — я скрестил руки на груди с видом полной уверенности. — У нас соседского пса так звали.

— Ну и пожалуйста! — девчонка фыркнула, надулась и отвернулась. Кот уже смирно сидел на её коленях и играл со мной в гляделки. А я рассмеялся.

— Ладно. Тебя-то как зовут?

— Яна, — ответила та угрюмо, но через момент дуться перестала, — А вас?

— Стефан.

— У вас есть кот?

— Нет, у меня нету кота.

— Почему?

Какой странный блиц-опрос пошёл. Может она мне хочет впарить своего Буша?

— Потому что у моей мамы астма, мы не заводили животных. А потом я вырос, начал работать и мне стало некогда заводить зверьё, — беспристрастно ответил я.

— Очень жаль, — с сочувствием ответила Яна. — Где вы это так работаете, что вам некогда завести питомца?

— Я врач. И я не люблю ходить домой. А живу я один, так что ухаживать могу разве что за кактусом.

— Врач — это круто. А остальное всё слишком грустно звучит.

Поезд тронулся с места и медленно пошёл, глухо постукивая колёсами. Кот слегка всполохнулся.

— Почему это?

— Вы одиноки, — эта её фраза словно вонзила в меня сотню игл за раз. Захотелось ответить что-то в духе «Спасибо, КЭП», но воздержался.

— …И что? — я вопросительно вскинул бровь.

— А то, что нельзя всю жизнь так. У вас должна быть жена или хотя бы питомец. Так как вы не можете завести питомца, заведите жену, и тогда точно можете завести и питомца, — говорила Яна, как какой-то психолог из халявного и очень сомнительного тренинга с ютуба, между тем забирая свои светлые волосы в хвост.

— Нет, спасибо, — буркнул я. — С женой ещё больше проблем, чем с животным.

— Зря вы так, — девчонка пожала плечами. — У меня вот парень есть и кот, и я счастлива.

Я слегка надменно усмехнулся.

— Тебе лет-то сколько?

— Тринадцать.

Я опять усмехнулся. Не мне, конечно, воспитывать чужого ребёнка, но странно было слышать это от тринадцатилетней девочки.

— А чего вы смеётесь? — продолжила возмущаться Яна. — А вам сколько, а?

— Тридцать четыре.

— Ну вот, а вы одиноки. Правильно ли?

— Я не настолько одинок, как ты думаешь, — я лишь ухмыльнулся и покачал головой. Но отрицать, что я, всё-таки, одинок, не стал. — Смотря как посмотреть. У меня мама есть, сёстры, друг… Был… Есть… Не знаю. По-твоему не считается?

— Но вы выглядите грустным.

Начинающий психолог или у меня реально всегда такое выражение лица, что меня хотят пожалеть? Отвратительно, если так.

— Это потому, что период такой в жизни.

— Будете ждать, что он просто пройдёт?

Эта Яна очень уверенно сверлила меня взглядом, пытаясь анализировать. Зачем ей это надо — я не понимаю. Её кот слез с её коленей и отправился с безумным видом исследовать купе, в частности — мои вещи. А мне уже становится не по себе от этого психоанализа от незнакомого человека, ещё и ребёнка.

Поезд набрал скорость, и чтобы слышать свою юную собеседницу, я закрыл окно.

— А что я могу сделать?

— Не знаю, ну… — Яна постучала ногтями по столешнице, задрав голову в потолок. — Пойти на свидание?

— Да что ты заладила со своими свиданиями?! — встрепенулся я, что Яна аж вздрогнула. — Говорю же, не хочу. Пока я на работе, я чувствую себя прекрасно.

— Как скучно… — та разочарованно вздохнула, подперев голову рукой. Её кот унюхал мои бутерброды и полез ко мне за ними. — Буш, фу! А куда вы едете?

— Во Франкфурт, домой.

— Вы во Франкфурте живёте?

— Нет, в Берлине. Я вырос в Альсфельде, еду навестить сестёр и мать.

— Ясно… А я в Гёттингене у деда гостила. Еду домой во Франкфурт.

Я понимающе кивнул, погладил кота и протянул Яне один из своих бутербродов.

— Будешь?

Та улыбнулась и кивнула, взяв у меня булку.

Вдруг я понял, что мне нечасто доводится гладить котов, потому, насколько я помню, оставшиеся полтора часа я тискал Буша.

В 11:35 поезд прибыл во Франкфурт на вокзал на Постштрассе. Выходя из поезда, Яна крикнула мне вслед:

— У тебя твиттер есть?

Это заставило меня остановиться. Никак не ожидал, что последний вопрос от человека будет именно таким. А потом вспомнил, какой год на дворе.

Я слегка задумался.

— Ищи меня, как «Стефан Кёлер». Не ошибёшься.

Я поправил рюкзак за спиной, ухмыльнулся, развернулся и пошёл на выход вокзала. В этот момент мне позвонила самая старшая сестра.

На парковке у вокзала меня ждут трое моих сестёр. Николь и Петра уже давно живут здесь, вышли замуж и нарожали мне племянников. Младшая Эрика только-только приехала поступать сюда, собирается быть оператором чрезвычайных служб. Как раз у неё начинаются вступительные экзамены. Я в последнее время вспоминал своё поступление, с ним тоже много чего связано. Об этом тоже как-нибудь потом расскажу. У машины старшей Николь я встретил почти идентичных мне троих девушек: мы все рыжие, низкие и в веснушках, с плохим зрением. Кудрявые, но только Эрика умудрилась родиться с абсолютно прямыми волосами, как у её отца. И карими глазами. У старших глаза голубые, как у матери. Лишь у меня зелёные, как у нашего со старшими отца. Все трое мне хитро сверкнули улыбками ещё издалека.

— Как мы давно не виделись, — констатировала факт Петра. Её пышная длинная копна кудрей упала мне на лицо, когда она первая подошла меня обнять. Я почувствовал, как сзади меня обняла ещё пара рук, а сбоку притиснулась Эрика. Иногда мне забавно смотреть на нас со стороны, как на почти одинаковых людей. Мы не близнецы, но сильно похожи.

— Уж извините, не могу часто приезжать, — я тихо вздохнул и усмехнулся.

— Ах, извини, мы совсем забыли, что столичные врачи очень занятые, — донеслось сзади от Николь. Мы с порога же начинаем попытки собачиться, но при этом все четверо продолжаем улыбаться. Да, мы чуть-чуть любим подначивать друг друга, но больше мы друг друга любим и явно соскучились. Ведь мы даже общаемся редко, хорошо если получится хоть раз в месяц им всем позвонить. И мы друг на друга обижаемся, но при этом сами не звоним. Этот час раз в год мы проводим все вместе в пробке по дороге на другой вокзал. Иногда получается задержаться наподольше и повидаться ещё и с племянниками. На обратном пути я задержусь у них, как я решил. А сейчас я держу путь домой к матери.

Петра — фотограф, в основном специализируется на младенцах и семейных съёмках, но иногда может устраивать и обычные фотосессии на одного человека. Она устраивала съёмки и для нашей самой младшей сестры, потому что когда та родилась, Петре было уже аж двадцать пять; устраивала съёмки для детей Николь и для своих детей, а было дело пару раз и мне, ту самую редкую съёмку на одного человека. Николь же работает в школе учителем литературы и пишет книги, которые пока что, увы, всё никак не может издать в печатном виде. Год назад я сделал ей подарок в виде её напечатанной книги. Оформил и заказал эту книгу через интернет. Она прослезилась от радости, но в порядке вещей съязвила, что дизайнер из меня никакой. Эрика сейчас находится под их присмотром, они помогают ей снимать квартиру и оформлять документы в училище. Я, в связи с отдалённостью от них, помогаю всем финансово, зарплата позволяет регулярно отправлять деньги для сестёр, племянников и мамы. Сёстры, конечно, иногда мне припоминают наше расстояние, но на полном серьёзе они никогда меня в этом не винили. Они понимали, почему я уехал, и понимают, что в Берлине я устроился хорошо и не забываю про них. Я люблю сестёр, я никогда не забывал ни об одной из них, хоть и общаемся мы нечасто, но я многое готов сделать для каждой из них, стоит им лишь сказать и попросить. Если бы я не отправлял всем им деньги, то, возможно, уже накопил бы на новую квартиру, но я человек принципиальный, и семья для меня важнее, кто бы каким циником меня не считал. Моему цинизму есть мера. А неплохо жить, как выяснилось, я могу даже в больнице.

Наш традиционный час (иногда больше) в пробке на трассе мы проводим за разговорами о жизни. С младшей сестрой мы сидим на заднем сиденье, я даю ей напутствия на учёбу. Я знаю, что с младшими я лажу лучше, даже при том, что отцы у нас разные, а они от ненавистного мною мужчины. Но люблю я своих девчонок одинаково. Просто со старшими в детстве было больше ссор. Все утверждали, что я для них плохой пример мужчины, по итогу же я устроился лучше большинства своих одноклассников. Кто из них слышал обо мне, как говорят, никак даже не могли это прокомментировать: прятали глаза и молчали.

Пробка на этот раз растянулась надолго. Нормальное явление, потому билеты на электричку я беру уже на месте. Николь за рулём нервно сигналит водителю впереди и съезжает вбок за вереницей автомобилей, которые освобождали коридор для скорой помощи. Она как обычно надела свой тонкий серый свитер с растянутым воротом, сбоку на груди у него гладью вышито маленькое сердце — это маман так ей дырку на нём зашила. Волосы Николь забрала в хвост и перекинула на левое плечо, тихо вздохнула, посмотрев на нас с сестрой через зеркало заднего вида. Оправа очков у неё новая, трапециевидная, или как-то так: неделю назад, когда мы с ней разговаривали по телефону, она рассказала, что её алабай на них успешно лёг. Именно мы с ней в детстве лелеяли мечту о питомце, но не могли его завести, потому что у мамы и Петры астма. А теперь Николь успешно обзавелась громадной собакой, мужем и тремя детьми. И счастлива. И носит теперь фамилию Миллер. Я с фамилией своего отца один в семье остался.

— Да не нервничай, — я осадил её очередной сигнал водителям. — Я не спешу.

— Мы тоже, — ответила мне она. — Но лучше уж посидеть в кафе на вокзале, чем стоять в пробке. Очень жарко сегодня…

Я ещё раз взглянул на её серый свитер и беззвучно усмехнулся.

Электронный термометр на панели автомобиля показывал 28 градусов Цельсия.

Петра на переднем пассажирском опускает стекло, облокачивается на дверь и вытаскивает из сумки ингалятор, а после — бутылку воды, пустив её по кругу. Волосы у неё длинные, засаленные и распущенные, потому без конца лезут в лицо, а она их бесконечно забирает рукой назад. Она сегодня надела каблуки, от чего мне было особенно неловко. Ей, как астматику, тяжело в жару, а я до сих пор удивляюсь, как наша мама может при этом ещё и работать в маске по несколько часов. Проблемы с лёгкими — это у нас семейное. Не бронхит, так пневмония; не пневмония, так астма; не астма, так аденокарцинома. У женщин свои болячки, у мужчин свои. С моей стороны глупо ещё и курить при этом, я уже гораздо реже это делаю, потому что в последние годы начался бесконечный кашель, но в моменты, когда приспичит, обо всём забываешь.

— Всё хорошо? — я взглянул на Петру. Она сжала ингалятор в руке, но не использовала его. Обычно, если она за него хватается, значит чувствует приближающийся приступ.

Она не ответила, лишь слабо кивнула, прикрывая глаза. Бутылка воды от Николь дошла до меня, я сделал глоток и отдал её Эрике, но та мотнула головой. Отдал обратно Петре. Я почувствовал, как мы все напряглись, посматривая на ту, но скоро она всё-таки использовала ингалятор и выдохнула, и мы выдохнули следом за ней. Машина потихоньку двинулась дальше.

Эрика вздохнула, отстегнулась и упала мне на плечо, прикрыв глаза. Она единственная из нас носит линзы вместо очков. Я с тем же вздохом приобнял её и откинулся затылком на кресло. До вокзала ещё пятнадцать километров, а пробка, судя по картам, впереди тянется ещё на семь. Мы стоим здесь в самый субботний час-пик.

Мы продвигались очень медленно, добрались на пригородный вокзал только ещё через час с небольшим. Я купил билет в кассе на 14:53 и вернулся к девчонкам. Вытащил из машины свою сумку и махнул всем троим рукой, вспоминая, где на вокзале кафе.

— Идём, я угощаю, — я пустил улыбку и уверенно пошагал внутрь. — Жрать хочется, ужас.

— В аппетите тебе не отказать, — Николь усмехнулась, догоняя меня и слегка пихая локтём в бок. Остальные поспешили за нами. Про Петру так вообще молчу: она на своих каблуках просто порхала. Стоит подметить, что мои младшие сёстры ростом больше пошли в своего отца — Эрика выше меня и наших старших, хоть и ненамного, а Анна сейчас значительно выше, чем был я в её возрасте. Конечно, в данный момент самая высокая Петра, так как она на каблуках. Чего я так прицепился к этим каблукам? Не знаю. Может потому, что слегка комплексую на её фоне, а её (в шутку, конечно) осуждаю за попытку сделать иллюзию не столь маленького роста. Хотя, казалось бы, для них, как девушек, их рост — норма, а для меня такой рост — нет. Спасибо, мам.

— Вы-то сами когда к маман собираетесь поехать? — спросил я у старших, когда мы уже пришли в хорошее лофт-кафе на третьем этаже и взяли обед. До отправления у меня было почти два часа, я не спешил абсолютно никуда.

— Были недавно на дне рождении Ани, поедем потом в конце августа на день рождения Эмиля, — ответила Петра, с довольным видом уминая салат. Тем временем был доволен я, что могу порадовать сестёр едой и порадоваться сам. Нечасто мы можем так видеться. Наши встречи очень редкие и короткие, увы.

— Как только я сдам вступительные и пройдёт конкурс, — добавила Эрика.

— Да. Ты не приедешь снова?

— Я ведь не могу, — я слегка удивлённо пожал плечами, нарочно опустив глаза в тарелку макарон: они ж прекрасно знают, что мой отпуск не настолько длинный. Это они могут домой на выходные поехать, а я только во время отпуска. — Вы же понимаете.

Но как только все как-то странно затихли, я поднял глаза и встретился с пристальным взглядом Николь. Старшие, как и я, не можем называть Эмиля отцом. Тем более, что Николь и Петра помнят ещё нашего папу — и им ещё тяжелее от этого. И взгляд Николь говорил лишь одно: «Ты ведь нарочно, да?». Причём риторически.

— Жалко, — выдохнула она и отпустила меня от груза своего взгляда. Мне кажется, она меня тайно ненавидит за то, что у меня есть весомое оправдание из года в год не являться дома двадцать восьмого августа.

— Впервые будто, — я фыркнул. Эрика опустила взгляд. Я не знаю, что она сама думает о своём отце, мы как-то не говорили об этом, но она знает, что мы не ладим, и сделать ничего не может. Из-за этого ей иногда тоже тяжело.

— Нет, не впервые, — Петра пожимает плечами. — Просто были бы рады тебя увидеть.

— Да я бы вас тоже, но… — я замялся и решил не продолжать. Они и без того поняли и слабо понимающе кивнули.

— …А с дружком твоим что? — Николь переводит тему. А я нервно вздрагиваю. — Последние несколько лет ты всё меньше и меньше про него говоришь.

Да, это так. Раньше я, даже сам того не понимая, постоянно трещал о Хартмане. После нашей ссоры я стал меньше заикаться про него в попытках дома уйти на недельку от мыслей о нём. Конечно, меня спрашивали. Поэтому это было бесполезно. Летом я ещё толком не понимал свои чувства к нему, но всё равно сердце кололо каждый раз, когда мне напоминали о нём, когда я этого не хотел. И признавать, что наша с ним история под угрозой конца, я тоже не хотел. Ни им, ни тем более себе.

— Что, закончилась великая дружба? — Петра попыталась меня в шутку подколоть, но моментально заткнулась, когда я пырнул её своим взглядом.

— Не нужно об этом, — я выдохнул и покачал головой, вернувшись к еде.

— Извини…

— Просто работы много, — громче произнёс я, словно заставляя услышать эти слова ещё и себя. Я устал себя убеждать.

На какое-то время мы замолчали.

***

Час я катил в электричке, потом пешком топал на другой конец городка. Альсфельд действительно небольшой, но и маман живёт на отшибе. Если центр города как-то скомпонован во многоквартирные дома, то на окраинах это больше походит на деревню с частными домами и хозяйственными участками. Хотя о чём я, любой город на окраинах примерно такой же: либо в новостройках, либо в частных домах. Итак, я выбрался с маленького уютного вокзала и пошёл домой. Город маленький, все друг друга знают, потому со мной здоровался чуть ли не каждый третий на моём пути, а некоторые и подавно останавливали переброситься парой слов. Естественно, такое дружелюбие появилось только после того, как я уже обустроился в Берлине и получил профессию. Об этом слух быстро разошёлся по городку, и меня зауважали. Это неплохо, мне стало комфортнее ходить по улицам здесь. До этого же я нервно оборачивался, лишь бы не встретиться лицом к лицу с людьми из своей школы.

Путь домой занимал около получаса и проходил от вокзала до главной площади по улочкам с кучей маленьких кафешек, магазинчиков, антикварных лавок и прочей дребедени. Я наизусть знаю эти улицы, что за чем идёт, что где продают, кто в них работает. Если с главной площади свернуть налево, то можно прийти в больницу, где я провёл добрую треть своего детства, и где по сей день уже много лет работает мама, отчим, Томас и когда-то работал и отец. Домой же мне надо топать прямо, потом сворачивать направо на другую улицу и идти до упора, пока она не кончится. Крайний дом перед бескрайним полем поспевающей пшеницы — мой родной дом. Я немного упарился, пока шёл: днём жара достигает своего пика, а я ещё и сумку на себе тащил. На родной улице веяло запахом цветов и сухой травы с полей. Стало тише, чем в центре. На мощёной дороге у домов носились дети с трёхколёсными велосипедами, из-за оград торчали растрёпанные ветки цветущих розовых кустов, слышно было щебетание птиц, кудахтанье кур, где-то промычала корова, вдалеке фыркнула лошадь. За забором громыхнула цепью чья-то собака, отряхиваясь, и высунула голову, взглянув на меня. Мне встретилось больше знакомых лиц, кто-то даже специально высунулся из окна и позвал меня, маша рукой. Я почувствовал себя лучше: я дома. В родном Альсфельде. Меня здесь знают, меня здесь уважают. Здесь каждого, кто уехал в столицу, знают в лицо, это здесь считается особым достижением, ибо мало кто выбрался дальше земли Гессен. Хотя, на самом деле, в Берлин мне уехать не составило особого труда. Может это потому, что у меня было очень большое желание уехать отсюда. Однако со временем возвращаться домой я стал радоваться больше. Я вот слышал, что мой главный школьный задира в Кёльне работает хирургом-ортопедом. Хартман летал туда как-то раз за донорскими органами, а я у него в компьютере видел выписку о том, кому какой орган донора достанется и кто его заберёт. Видел его фамилию в списке. Он тогда забирал аллотрансплантаты костей.

Я добрался до родной калитки, толкнул её рукой и вошёл в затенённый ветками фруктовых деревьев сад. Цветы, растущие по периметру ограды и в клумбах подле фасада дома и здесь во всю благоухали, матушка очень любит заниматься садоводством. Меня встретила на тропинке упитанная гусыня, недобро на меня скосившись. Я говорил когда-нибудь, что в детстве без особо видимых на то причин я чуть ли не панически боялся этих созданий? А вот так вот. Однако моей любимой сказкой была «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». Вот такое вот у меня странное противоречие. Сейчас я уже не впадаю в истерики при виде гусей, но и близко к этой птице, которая, видимо, у мамы была вместо сторожевого пса, не подхожу. Она куда-то загнала своего гуся и куриц, поскольку я не видел их. Я слегка нахмурился и двинулся вперёд, но гусыня не то, что не ушла с дорожки, она нахохлилась и зашипела на меня. Я опять остановился.

— Ты меня не пустишь? — зачем-то вслух я спросил у птицы. Дожил, что называется. — Ты хочешь войны?

Я решительно сделал вперёд ещё один шаг. Гусыня продолжила оборону. Больше на неё двигаться не решился: она ростом в половину меня, и, скорее всего, в этой гладиаторской битве я проиграю.

— Вот неблагодарное создание, — заворчал я со вздохом и свернул с дорожки под яблоню в куст малины — пошёл в обход. — Я тебя в инкубаторе выращивал, спасал от индюка, жрать давал, а ты меня в дом не пускаешь.

Гусыня, видимо, так просто сдаваться не собралась, и как только я обошёл её и вернулся по другую сторону от неё на дорожку, она рванула на меня, расправив крылья.

— Да твою мать, отвали! — я дал дёру на веранду и только на ходу коснулся кнопки звонка, как дверь открылась и я по инерции ввалился в дом, споткнувшись о порог. Сумка на плече полетела вперёд меня и утянула с собой на пол. Мои «щебетания по душам» с птицей услышали дома. Первое, что я увидел, когда сбросил с себя лямку сумки и поднялся с колен, это удивлённое лицо самой младшей сестры Анны.

— О боже, Стефан…

— Ваша птица меня не пускает в дом, — я схватил сестру за плечи и моментально кинул предъяву.

— А я-то тут при чём? — Аня пожала плечами. — Это ты с ней в контрах.

Я выдохнул, мотнул головой и рассмеялся.

— Здорова, мелочь, — я стиснул сестру в объятиях.

— Сам такой, — усмехнулась она, сверкая своей улыбкой с брекетами, после отпустила меня и забрала мою сумку, моментально исчезая с ней на втором этаже и оттуда крикнув мне: — Есть будешь? Обед на плите, если что.

Дома пахло чем-то тёплым и свежим, окна были открыты, и запахи с улицы наполняли всё помещение, смешиваясь с запахом свежего хлеба и какого-то явно очень вкусного и сытного обеда. Внутри было тихо и весьма прохладней, чем снаружи. Только Аня суетилась на втором этаже.