2. глупый, розовый мир (2/2)

— Вы не можете не есть, — малой не умолкал. — Я вас понимаю, аппетит тут отшибает мама не горюй, но всё же…

Я перестал слушать. Стал просто приглушённо слышать.

— Совсем немного, чтобы набраться сил, хорошо?

Забота в его голосе звучала по-детски нелепо, но я всё равно поднял взгляд на глаза азиата. Они его не выдавали. Они не выдавали потерянную надежду, ведь её не было. Он верил, и никто не хотел его переубеждать. Всё чаще от Дайске можно было услышат фразы на подобии «а вот когда вернусь я домой…». Не вернётся. Он этого не знал. Или знал, но не принимал. И что ему придётся делать, когда неминуемость настанет? Вот к каким печальным результатам приводит эта милая юношеская наивность, это простодушное стремление любви к чему и как попало, лишь бы. Но милая ведь. Я видел в нём свет, говоря по правде. Половинку надежды в лице единственного члена экипажа, что не готов был умереть. И кто я такой, чтоб добить наш маленький мир окончательно? Кто я такой, чтобы уничтожать? Кто я такой? Кто я? Кто? Не могу же я… Не могу… Я не-— Вы… Плохо себя чувствуете? — Продолжил парень. Его вопрос был мягким, а беспокойство в голосе искренним.

Я не мог оставаться таким. Я не мог уйти в злощастную тьму. Видя то, что я вижу — блик в очах, или что похуже — мне хотелось лишь прописать в ебало самому себе и забыть об этом. Забыть. Прогнать вихрем ком представлений, накопившийся за пару последних минувших дней. И никогда не вспоминать. Не видеть там чего-то, чего я не должен был, чего-то, чего он не хотел. Я встал из-за стола, так и оставив свою порцию недоеденной, и отошёл на два шага назад и широко, неестественно улыбнулся, глядя себе под ноги и спотыкаясь. Опёрся на кухонный гарнитур, чтобы не упасть. Схватил себя за волосы. Поднял глаза на экипаж. Мой экипаж. Все, как один, уставились на меня, будто я какой-то псих.

— ЧТО С ТОБОЙ?

Голос эхом разнёсся в моей голове. Не чей-то голос, общий, смешанный. Я даже не понял, произнёс ли кто-то это на самом деле. Даже если нет, фраза всё равно продолжился биться о мой череп изнутри, повторяясь и повторяясь, повышая количество децибел то такого, что я уже её не слышал. Я бежал. Бежал из этого места. Бежал от этих голосов и глаз, от людей, от живого. От себя, от своих мыслей. Я бежал, видя свет где-то вдалеке, но эта яркая точка лишь уменьшалась. Да и точка эта была кроваво-красной, прямо, как закат передо мной. Мне не сбежать. Я лишь возвращался бы сюда и снова, слышал бы голос, видел бы глаза. Я не могу сбежать из этой камеры, от них. Могу лишь отойти, чтобы не слышать их хотя бы на мгновение. Отойти куда-то, где, надеюсь, никого не будет… Я попятился назад, в сторону двери, всё ещё не выпуская их из виду. Кое-как нащупал ручку и двери и дёрнул. Чуть не упал на лестнице. Казалось, что они идут за мной, идут по пятам, догоняют везде, следят со всех сторон. Я озирался по сторонам, убеждаясь, что там точно никого нет, и продолжал путь, как слепой котёнок. Каждая новая дверь за спиной казалась всё сложнее. Наконец, я ударился о металлический порог панели управления. Обернулся. Прощупал её руками. Тишина. Наконец. Я ничего не слышу, совсем ничего. Они ушли, они оставили меня в покое. Я плюхнулся в кресло, по прежнему в своё. Задрал голову наверх и заорал. Просто истошно заорал, почти хрипло. Постепенно мой крик стал немым, а голос осип. Я скрючился, трясясь от смешанного буйства и переизбытка всего внутри моей соображаловки. Постарался успокоится. Именно что «постарался». Старания не всегда приносят результат. В ушах запищало, но дышать стало легче, в разы легче. Я повернулся на кресле в сторону выхода, который я поспешно запер. Аж на красную массивную защёлку, аж на трос, аж на железную трубу… Всё лучшее сразу.

За что мне это дерьмо? За что, блять? Я ничего не сделал. Я просто хотел поесть. ВСё здесь враждебно, каждая стена, каждый угол, каждый глаз, наблюдавший за мной. Каждый пустой глаз. Без слёз, без жизни, без любви. Как, сука, здесь вообще можно оставаться в своём уме, в своём родном разуме? Как здесь можно смотреть не хищно? Без потерянной ненависти, корни которой зарывались в страхи и одурении. Никак, никак нельзя было. Прозрейте, блять. Мы все обречены. ОБ-РЕ-ЧЕ-НЫ. Я почти начал выкрикивать последние слова, напрягая и без того изнемождённые голосовые связки. Но я просто хотел показать всем, где мы живём. Показать, что мы должны оставаться людьми, здравомыслящими людьми. И если какой-то подонок решил, что имеет право видеть мир по своему, в розовых тонах, то это не даёт ему обоснования, чтобы заставлять нас делать то же, выбиваясь из колеи. Я лучше знаю, что он должен, а что нет. И раз я знаю, я решу всё за него. Пусть он наконец откроет свой ёбаный узкоглазый взор и посмотрит, что творится за пределами его красочной бошки.

Прошли секунды. Минуты. Часы. Наступил вечер. Якобы «вечер».

***Закат становился всё ярче и ярче, но лишь в моих глазах, так как не суждено ему было обладать настоящим. Иногда я попросту не могу не остановиться, уставившись на красно-оранжевый свет. Так и сегодня. Я встал, оперевшись на обеденный стол, и смотрел. Смотрел, позабыв, откуда, куда и зачем я шёл. Мои мысли растворились, испарились, как туман на рассвете. Где-то сверху виднелся битый пиксель. Благодаря Ане Даже я умудрился его разглядеть. В пролёте оставались лишь двое слепошар — Кёрли и Дайске… Никак они его не видели. Может, не хотели. Не знаю. Я привык мыслить рационально. И что с этого пикселя? Да, его видно, но если не зацикливаться на нём, картинка-то красивая. Ну, или кажется красивой. Всяко он ей не мешает. Разве он виноват, что перегорел? Думаю, нет. Так зачем же к нему придираться? Не обращайте внимания. Наслаждайтесь таким закатом, какой он перед вам есть. Я пытался им наслаждаться. Было в этом неживом, чуждом дисплее что-то, чего не было у настоящего неба и настоящей воды. Что-то, над чем я долго думал. Идеальность и непоколебимость. Никакой настоящий вид на заход солнца не будет таким вымышлено идеальным, таким приторным и бесконечным. А ссаный дисплей будет. Так даже лучше. Оставаться в неведении реального мира, земного, старого мира.

Наконец я отвернулся, давая глазам отдохнуть. Свет. Красный. Кухня и открытый шкаф. Дайске, роющийся в нём. Крики из медпункта. Главное сейчас там не появится, от впихивания колёс я уже устал. Гнилой воздух. Всё… Так обычно и привычно, будто так быть и должно. Но обман должен наказанным быть. Преступления в наших условиях недопустимы. Иду уверенными, как можно более тихими шагами. Подхожу со спины, зная, что пугаю, и произношу, с лёгкой издёвкой:

— Подсластитель закончился. Весь. Пол-нос-тью, — я усмехнулся.

— Я… Я. Я не его ищу, капитан! — Дайске дёрнулся на месте, обернулся на меня и резко захлопнул шкаф, делая вид, что ничего плохого в помине не творит.

— Да-да, интересно, а что же? — Я сделал задумавшийся вид. — Слушай… У меня тут… Важное поручение к тебе есть, малой.

Глаза Дайске будто засияли. Он встал ровно, как на школьной линейке, готовый получить это самое «важное поручение», и посмотрел на меня с большим интересом. Он знал, что реальной ответственности ему не дадут, но любое якобы важное дело, адресованное на выполнение ему, вызывало у него щенячий восторг.

— Спускайся в кабину пилотов. Только без меня там ниче не трогай, грохнешь ещё корабль окончательно… Я скоро тоже приду и объясню тебе всё.

— Будет сделано, кэп! — Он ответил мне радостным голосом. Думаю, он правда был счастлив. По-детски наивно и наигранно.

— Спасибо, малой. Я знал, что на тебя можно положиться.

Он унёсся вниз, только пятки сверкали. А я остался, озарённый красным светом, в тумане собственной неуверенности и страха перед всё так же собой же.