2. глупый, розовый мир (1/2)

«Моя маленькая дрянь, позабудь

Все обиды и проблемы пути

Может быть и ты поймёшь как-нибудь

Эту жизнь, как ни верти, ни крути»

Свидетельство о смерти — Моя маленькая дрянь

03.01

Я не помню, когда последний раз чувствовал себя живым. Всё и все против меня. Внутренняя пустота обволакивает, как тяжелый туман, который не позволяет увидеть что-либо вокруг себя. Все эмоции, которые когда-то наполняли бытие на земле смыслом, стали недоступными. Вместо этого возникает холодная равнодушная оболочка, которая защищает от боли, но и от счастья (в которое я, честно, уже не верю) тоже. Каждый шаг по жизни кажется механическим, как будто ты играешь роль в спектакле, где текст сценария проработан каким-то дядькой задолго до тебя. Поэтому я старался не вставать из постели столько, сколько могу. Чтобы не чувствовать эту жизнь. Чтобы не видеть ее.

Так и сегодня. Я продолжал валяться на матрасе, закрывая глаза предплечьем. Без одеяла — холодно, под ним — жарко. Но ничего я больше не мог, как оставаться здесь, ожидая или собственной гибели, или ещё неизвестно чего. Был бы я рад, чтобы мне что-то приснилось. Хотя бы на минуту оказаться не здесь. Хотя бы мысленно. Я вспоминал жизнь на земле. Однако она казалась уже вовсе ненастоящей. Из года в год, находясь здесь, на этом ёбаном «Тулпаре», начинаешь забывать всё, что было до него. Нет, ты безусловно помнишь это… Но оно ощущается, будто бы ты просто прочитал книгу про самого себя и думаешь о ееё сюжете. Эти воспоминания не ощущаются живыми. Их кто-то как бы загрузил в твою голову, ты почему-то их помнишь, но ты ими не жил. Моё детство будто не моё. Помню смутно… Небольшой городок ближе к Востоку страны. Одна больница, одна школа, все друг друга знают. Детские войнушки и первое деление по кастам. Я, мой лучший друг, и ещё пара ребят, гораздо тупее нас, что просто следовали за нами лишь потому, что мы «крутые», — против всех. Я не любил ни школу, ни учёбу, ни дом, ни улицу. Везде чувствовал себя не в своей тарелке. Пацан, с обострённым чувством справедливости, и мир, погубивший всё и обративший взад. Придурок, тухлый и бессмысленный, жаждущий контроля, лишь бы достичь вершины, и всё тот же мир, сопутствующий ему и с каждым днём всё более убеждающий его в правильности его взглядов на жизнь. Жалкий ублюдок. Жалкий, грязный ублюдок. Мне смешно, когда я в голове произношу эти слова. Я будто отказываюсь от них. Это смешно, нет, это правда смешно… Я много гадостей могу говорить про самого себя. Я в них верю, но в глубине души отрицаю, но в ещё более глубокой глубине я всё-таки в них верю, а ещё глубже — нет… И так до бесконечности. Вопрос, на каком моменте останавливается истина. Я — человек, снедаемый завистью. Жалостью. Горечью. Это я, к сожалению, знаю… Но какой выбор у меня есть сейчас? Я должен сохранять контроль, чтобы обеспечить жизнь хотя бы самому себе, раз другие во мне ничего не видят. Выживает сильнейший, не так ли? Мы теперь сами по себе, без прикрытия и поддержки. Я сам по себе. Я… Сам… По себе.

Жаль, что нет тут крепких сигарет. Одним из условий этой грёбаной компании было «Не иметь алкогольной/никотиновой/наркотической зависимости». Пришлось экстренно бросать курить за месяц до первого рейса. Далось сложно, зато какое-то преодоление себя я сделал. Но иногда я задумываюсь о том, как же я скучаю по тем временам… По временам, когда всё было можно. Когда я не ходил туда-сюда злючий на всех. А щщщас — одни запреты, вычеты из зарплаты и прочие санкции. А вдобавок и весь этот напряг вокруг. Все лишь бьет мне по голове. Иногда я думаю, что мне нужна какая-то… Разрядка?

Я содрогнулся. Впал в ступор и схватился за голову. По спине прошёл неприятно колющий холодок. Я поднял взгляд на кухню. Всё также пусто. Лишь красный свет нервозно мерцает. Я сел, да бы прийти в себя и задуматься над реальностью своих воспоминаний. Как же это было… Странно. То, о чём я думал вчера. Мерзкая визуализация возникла в моей голове, а я лишь безуспешно попытался её отогнать. Приходилась привыкать к таким играм своего разума. Нам только так и надо жить — ведь это самые лучшие моменты. Наверняка вчера я был счастлив и перевозбуждён. Странно звучит, но я рад, что сейчас это не так.**

Обед. Уже привычно-непривычный обед. Вилка шкрябала по дну консервной банки, издавая один из самых мерзких звуков, которые я слышал. Впервые за день, на «обеде», я вижу весь экипаж. Почти весь экипаж. Они на меня не смотрят, а я смотрю на них. Разглядываю каждого. Их лица, с появившимся нездорово-серым оттенком кожи. Особенно заметно это было на Дайске — когда его нам подкинули, он был смуглым и загорелым, будто только вернулся с курорта. Сейчас же — бледнее поганки. Аня со Свонси изменились меньше. Разве что девушка получила ещё бо́льшие мешки под глазами, чем раньше, а дед заметно похудел в условиях питания раз в несколько дней.

Я продолжал пялиться на эту кучку. Минуты длились, как часы. Меня охватило странное чувство. Какие же они. Пустые. Потерявшие надежду. Они говорили мне о многом. Каждый из них хотел спасения, хотел жизни, хотел спокойствия, хотел вернуться в родной дом и к привычным делам. Никто из них больше никогда не пошёл бы на работу подобной категории. Но не каждый из них понимал, что надеяться не на что. Их выдавали лишь глаза. Без блика, без искры, без надежды.

— Я всё. Доедайте, — я решил нарушить тишину.

— Ты ничего не ел, — Аня подняла на меня глаза и сразу опустила.

Она была права. Но ей ли, с другой стороны, не всё равно. Я решил не отвечать.

— Это неправильно, — вмешался Дайске. — Капитан.

Я взглянул на него. С дрожью. На молодого парня. Достаточно относительно красивого. С худым и подтянутым телом. Единственного, кто вообще не видит во мне ничего плохого. Невинного и чистого. Я испугался и оттого онемел.

— Капитан. Вы нужны нам, — продолжал он взволнованным голосом.

Вы нужны нам. Вы нужны нам. Я нужен им. Я. Нужен. Им.