Глава V — Кханрейлир. (1/2)
«Кхандхард, или как его зовут в народе «мясорубка» запрещена к исполнению вне зависимости от обстоятельств и угроз, а большего рабам знать не надо»
Кханрейлир направил Свет во вне, заставляя его медленно, плавно и показательно перетекать из этапа в этап, каждый из которых был необходим для достижения результата. В начале, настроившись на ритм сердцебиения, он позволял резонансу раскачать Свет, понемногу выбивая его за пределы тела, то с одной стороны, то с другой. Затем, усилием воли, получилось заставить силу понемногу успокаиваться в каждой клетке плоти, сосредоточив весь импульс в ладони, засиявшей ярким, ритмично дрожащим огнём. Лишь тогда Кхаэрльмар позволил себе переключиться на изящную спицу-заколку из кхаэрль-металла, украшенную ониксом на одном из концов. Свет потянулся от руки к потенциально смертоносному украшению, объяв его своим сиянием, войдя в опасную гармонию с единственным в мире веществом, способным его разрезать или сдвинуть. Заколка задрожала и поднялась в воздух, а потом аккуратно опустилась. Виски заныли, от необходимости столь медленно и обдуманно совершать привычные, почти инстинктивные действия, обычно не занимавшие и доли секунды. Это было похоже на попытку написать своё имя, осознавая и продумывая движение каждой мышцы.
— Теперь понимаешь?
— Да, но это вовсе не означает, что у меня получится, — хмуро отозвалась Кордалейн, скрестив тонкие руки на груди. Она пришла на урок во вполне приемлемом расположении духа, однако несколько неудач быстро спустили настроение маленькой госпожи на самое дно.
Зажмурившись, Кордалейн напряглась так, что на лбу и шее выступили вены, а локти задрожали, но ничего не произошло, как и множество раз до этого. Приоткрыв в начале один, а затем и второй серо-голубой глаз, она осознала глубину своего провала и издала забавный гневный звук, похожий на крысиный писк.
— Что я говорила! — осколок камня с подхваченным эхом и многократно усиленным грохотом врезался в стену, отброшенный пинком. В звенящем юностью голосе отчётливо сквозили слёзы. — Ничего у меня не получается, ничего!
Кханрейлир устало вздохнул. Ему очень хотелось успокоить малышку и сказать хоть одно действенное слово поддержки, но где-то в глубине сознания ужом извивалась жестокая мысль о том, что это он ошибается, а Кордалейн смотрит на ситуацию вполне объективно. Единственным признаком того, что в ней жил Свет, было только слабое сияние, излучаемое кожей и заметное в полумраке арены, где в обычные дни проходили показательные дуэли рабов или согласованные законом бои насмерть. В остальном же, Кордалейн Кхаэрльмар напоминала неплохо сделанную подделку на истинных макхи, лишённую самого главного.
Теперь, когда она прилагала все мыслимые усилия прямо на его глазах, позволив с близкого расстояния внимательно и в подробностях рассмотреть поведение своего Света, он отчётливо видел то, что ничего не видел. Сила, свойственная даже белоручкам вроде Аркниладтхов, не поддавалась своей хозяйке от слова совсем.
Как сказать этому ребёнку, что она станет первым Кхаэрльмаром в истории, не способным поднять кхаэрль-ден даже против врага? Какими словами? Единственное сравнение, приходившее в голову, отсылало к Дхаскару Майлакху, и высказывать его ни в коем случае нельзя, каким бы точным оно не оказалось. Кханрейлир видел Верховного в детстве, в те годы, когда служил при дворе его матери, и готов был поклясться, что сила его Света была подобна той, что обладала, или скорее не обладала Кордалейн.
— Мы можем попробовать ещё, но уже в другой день, — мягко произнёс Кханрейлир, с привычной ловкостью, засунув истинные чувства в воображаемый ларец и сбросив его в выдуманную пропасть. — Ни у кого с первого дня не выходило, Кори, ты не одна такая.
— А что на счёт Кардейкхада Узурпатора? — чуть успокоившись, спросила маленькая госпожа. — Ему-то всё давалось сразу. Ну, кроме победы в Затмении.
— А ты решила сравнить себя с легендарным Чудовищем Вечной Ночи?
— А если и так? — горделиво вздёрнув подбородок, Кордалейн посмотрела на него с вызовом. — Чем я хуже? Тем, что моя мать рабыня?
— Общение с детишками Шихадарков идёт тебе на пользу, — Кханрейлир позволил себе слабый смешок. Тот факт, что эта малышка потихоньку училась стоять за себя и показывать отросшие зубки, пусть пока только в компании близких, радовала его не меньше, чем первые шаги правнучки. Быть может, однажды выработанная жесткость от природы мягкого характера поможет ей выжить.
— Общение с Алькхайн никому не пойдёт на пользу, скорее до гроба доведёт, — сухо и едко отозвалась Кордалейн. — А ты не ответил на мой вопрос!
— Ладно, — Кханрейлир поднял руки в знак капитуляции. Ко всему прочему, раз ему подвернулась возможность увести русло разговора от Света и неспособности его направить, упустить её будет ошибкой. — Да, я считаю, что ты хуже Кардейкхада Кхаэрльмара, но прежде чем та воткнёшь свою заколку мне в ухо, скажу, что и себя я считаю много хуже и слабее.
— Потому что твоя мать тоже была рабыней, — невозмутимо вставила маленькая госпожа. Кханрейлир хмыкнул от неожиданности, вспомнив, что его не пытались задеть этим фактом из биографии уже лет пятьдесят. Всё новое — хорошо забытое старое.
— Нет не поэтому, а потому что отец Кардейкхада принадлежал к дому Майлакхов, чем ни ты, ни я, ни какой-либо из Кхаэрльмаров, живших за последние несколько столетий, не могут похвастаться, — хотелось и поделиться знаниями в полной мере, и не сболтнуть лишнего. Кордалейн заслуживала честности, а утолять её тягу к новым знаниям было приятно. — И едва ли такой Кхаэрльмар ещё хоть раз будет.
— Потому что это запрещено? — Кордалейн нахмурилась, одновременно заинтересованно и недоверчиво поглядывая на родственника из-под густых ресниц. — Не Законом, я его читала, а просто ну… Как брать в жёны родных сестёр! Все кроме Карраттаков это знают, но нигде не написано.
Кханрейлир кивнул.
— Есть у тебя соображения почему именно запрещено?
— Потому что Кардейкхад развязал Затмение? — неуверенно предположила Кордалейн, переминаясь с пятки на носок.
— А это ты где вычитала? — слова звучали излишне грубо, но на то был достойный повод. «Кхаэрльмар развязал Затмение»! А что сразу не Падение Старого мира? — В пропагандисткой книжонке от Майлакхов?
— Нет… то есть я не знаю! — малышка выглядела почти напуганной, хорошо ощутив его настроение, и от того стало стыдно. Позволить себе сорваться на неразумном ребёнке! Что дальше, Кханрейлир? Детоубийство?
— Запомни раз и навсегда, Кори, — вернув голосу мягкость, а гнев отправив в мысленную пропасть вслед за тоской, он заговорил вновь. — Затмение — это война Майлакхов с Майлакхами, из четырёх сторон наш дом был во главе лишь одной, и то Кардейкхада считать чистокровным Кхаэрльмаром нельзя. Верховным выгодно навязывать нам вину за эту трагедию, и начисто игнорировать свой вклад, в неё привнесённый. Понимаешь?
Кордалейн закивала, открыв рот от удивления. Мир для неё может и не перевернулся, но точно стал сложнее. Кханрейлир хотел продолжить свой рассказ, но топот ног, женский смех и разговоры на среднем языке, доносящиеся со стороны главного зала, заставили сменить планы. С полминуты спустя, среди рядов зрительских скамеек замелькали курчавые макушки и цветастые платки молодых рабынь, среди которых он узнал менкграит Йеленну. Едва заметив господ женщины тут же замолчали и поклонились так низко, как могли. Одна, особенно молоденькая, вовсе рухнула на колени.
— Простите, мой господин, госпожа Кордалейн, мы не хотели вам мешать, — мелодичный голос Йеленны прекрасно сочетался с внешностью — крепкая, но стройная фигура, ровная, загорелая оливковая кожа, угольные волосы до плеч и точёный профиль выгодно выделяли её на фоне прочих менхийских женщин. Не удивительно, что именно эту девочку его внук избрал матерью своего ребёнка.
— Не стоит, Йеленна, — Кордалейн поджала губы и окинула рабыню неприязненным взглядом. — Я уже ухожу.
Круто развернувшись на каблучках и задрав нос едва не к потолку, она покинула арену с такой скоростью, какую было возможно развить не переходя на бег. Рабыни вновь поклонились, провожая свою госпожу по правилам, и зашушукались, опасливо поглядывая на оставшегося Кхаэрльмара. Кханрейлир взглянул на Йеленну с сочувствием, но та лишь коротко, чуть виновато улыбнулась, приобняв себя за плечи.
— Могу я поговорить с тобой? — мягко попросил Кханрейлир, обратившись к менкграит на высоком языке, который она прекрасно разбирала. — Если ты не хочешь остаться с подругами, разумеется.
— Я мать госпожи, у меня больше нет подруг, — Йеленна вновь печально улыбнулась и спустилась по лестнице на пару пролётов, оказавшись на арене. Её высокий язык был грамматически правильным, но с забавным акцентом. — Я с удовольствием принимаю ваше предложение, мой господин. Это большая честь.
Кханрейлир кивнул не то рабыне, не то своим мыслям и не оборачиваясь последовал к противоположному выходу от того, где скрылась Кордалейн. Он питал глубокую симпатию к матери своей правнучки, считая ту выдающейся личностью, и от того сочувствовал ей ещё сильнее.
Незадолго до того, как родилась малышка Эдаркхатт у них состоялся откровенный разговор, в котором Кханрейлир приказал девочке говорить правду и наплевать на этикет. Уже тогда Йеленна вызывала тёплые чувства и ему хотелось предупредить её о судьбе, которая её ожидает. Рассказать о том, что она вероятно не доживёт до дня, когда её дитя обретёт истинное величие и расцветёт в своём пике счастья и могущества, о том, что все, кого Йеленна знала в бытие простой рабыней перестанут считать её равной и навеки забудут о доверии и честности, и она перестанет быть своей среди рабов, но никогда не станет таковой для господ, что ей не будет места в семье Кхаэрльмаров, как не будет его больше и в своей собственной. Что в любой момент Карлайд может увлечься любой другой женщиной, быть может даже госпожой, и тогда все её привилегии, ради которых она принесёт огромную жертву окажутся чисто формальными.
Но как оказалось, всё это Йеленна осознавала и сама.
Кханрейлир тогда долго не мог понять, что же в таком случае толкнуло её выбрать себе эту судьбу, учитывая, что в отличие от многих других господ Карлайд даровал ей выбор. Ответ оказался простым — любовь. Йеленна любила своего господина и отца её ребёнка больше всего на свете, любила так, как любят солнце, звёзды, луну или бога, понимая и принимая свою ничтожность по сравнению с ним. Карлайд отвечал ей тем, что любил её так сильно, как можно было любить ту, кто по всем законам мироздания не стоил даже капли его крови и не значил ничего в масштабе господской жизни, любил так, как любят верного скакуна, дорогую сердцу книгу, особенно талантливо созданную скульптуру или картину, вызывающую бесконечное восхищение своей красотой.
Кханрейлир знал, что в этой трагедии не было их вины, и всё же эти простодушные глупцы обрекли себя на страшный конец. Что будет хуже, если однажды Йеленну променяют на ту, кого можно считать равной и любить полноценно, или если эти глупые чувства не оставят внука никогда, и максимум через четверть века Карлайду придётся похоронить свою возлюбленную, задолго до того состарившуюся и ослабевшую?
Вот поэтому каждого юного господина или госпожу силком заставляют выгнать из головы дурацкие мысли о том, что с рабами можно дружить или влюбляться, а затем учат воспринимать каждого менхи как ценную, но собственность. У таких отношений не бывает счастливого финала — о какой дружбе или любви может идти речь, когда жизненный срок одного из вас вдвое, а то и втрое дольше, чем у другого? О каких высоких чувствах можно думать, когда вы ощущаете этот мир столь по-разному, что даже цвет одного и того же предмета назовёте не один и тот же? Как, раздери дхара, можно симулировать любовь или дружбу — и то, и другое возможное лишь между равными — если один из вас не вправе говорить то, что думает и оспаривать мнение другого из страха потерять положение в обществе или жизнь?
Кханрейлир помнил судьбу своих отца и матери и никому не желал подобного. Особенно тем, кто был ему дорог.
— О чём вы хотели поговорить? — мягко уточнила Йеленна, когда пауза слишком затянулась. Они давно покинули арену, минуя один коридор за другим, и оказались в галерее с окнами во всю стену — единственное подобное место во всём дворце. Резные колонны дополняли красоту, отражая дневной свет вставленными в них камнями отполированного кварца.
— О многом, — Кханрейлир усмехнулся. — Но начну с злободневного. Тебя не сильно тревожит поведение Кордалейн?
— Совсем немного, — Йеленна пожала покатыми плечами. — Я её понимаю.
— Вот как?
— Более чем, мой господин. Когда мой старший брат женился, мне казалось, что эта злобная стерва его у меня украла. Карлайд конечно никогда на мне не женится, но для госпожи это едва ли имеет значение, — прислонившись к колонне, менкграит улыбнулась, сверкнув ровными, чуть желтоватыми зубами. — Полагаю, Кордалейн перестанет на меня обижаться до того, как я умру или как максимум сразу после.
Улыбнувшись весьма чернушной самоироничной шутке и вновь приятно удивившись сообразительности, на которую были способны некоторые менхи, Кханрейлир кивнул, подтвердив правоту её слов. И всё-таки если бы Йеленна каким-то немыслимым чудом стала госпожой, многое стало бы проще. В любом случае, она заслуживала того много больше всех когда-либо живших Эвансфортов.
— Скажи мне девочка, ты никогда не хотела оказаться членом дома Эвансфорт?
— Их положение ненамного лучше моего, господин, — Йеленна сардонически усмехнулась. — Множество девчонок и мальчишек Эвансфорт выдавали за макхи, но даже вы не сможете назвать хоть одного, для которого это закончилось хорошо. Мне двадцать шесть лет, но рядом с вами и другими господами я чувствую себя безжалостно глупой, наивной, неопытной и юной, а будь я Эвансфортом, то оказалась бы в таком положении будучи вдвое моложе. Кому это надо, спрашивается?
— Твоя правда, Йеленна, — Кханрейлир кивнул. Мысль, неуловимой искрой проскочившая в его сознании, не нашла поддержки и, пожалуй, слава Первому Свету, что так. Если бы оказавшись на троне Корвейлир сделал хоть одну ничем не примечательную рабыню госпожой, очередь желающих ей уподобиться никогда бы не закончилась и господства оказались бы в странном, опасном и шатком положении.