Chapter 3 (1/2)

Ощущения возвращения во Флоренцию своего детства… словами было не передать. Эцио не был здесь уже много лет. Сперва сбежав из города с матерью и сестрой на виллу в Монтериджони, затем, после нападения Чезаре, в Венецию, а потом перебрался в Рим. Те немногочисленные разы, когда он был вынужден возвращаться, были настолько короткими, наполненными болью и горечью воспоминаний, что, в конце концов, это место перестало быть ему домом.

Он не знал Флоренцию своего времени — или того далёкого будущего. С годами изменилась политика, а вместе с ней город. А задолго до этого изменился он сам.

Было немного странно вновь оказаться по рекомендации отца на службе у Медичи. Эцио давно отказался от таких связей, вступая в союз с политиками и монархами только если иного выхода не было, как, например, с принцем Сулейманом. Однако всегда жёстко разграничивал личную симпатию и дела Османского братства. Не то что его отец, принявший покровительство Лоренцо Медичи — непонятный, а главное весьма опасный поступок для ассасина.

Эцио не интересовало положение братства до своего официального посвящения, но теперь, являясь, по сути, чужаком в собственном прошлом, он не мог не задуматься. Ассасины его времени достигли или по крайней мере пытались достичь некого нейтралитета. Ситуация в Стамбуле на тот момент была непростой, и он мог понять, почему Юсуф… был столь сильно заинтересован родом султана и стремился защитить его. Но это скорее было исключением, ведь ассасины не служат нациям. Они делают то, что должны — ни больше, но и не меньше.

Теперь, узнав некоторые подробности из жизни великого Наставника, Эцио бесспорно остаётся доволен тем, как тот, в свою очередь, руководил братством. Альтаир распустил его, вырвав свободу из рук Аль-Муалима, вынудившего их беспрекословно подчиняться одному лидеру и выполнять миссии без чёткого понимания для чего они. Сам того не подозревая, Эцио двигался по уже проложенному пути, отвергая заманчивые предложения Медичи, дожей Венеции, и в конце концов пап Ватикана, и не позволял своим братьям и сёстрам вмешиваться в политические конфликты. Альтаир, смеет думать Эцио, одобрил бы это.

Но всё это заставляет его задаваться вопросом, как отец тогда установил столь тесные связи с Лоренцо, сделав себя чуть ли не его вассалом. Даже являясь ассасином, в своей обычной повседневной жизни Джованни Аудиторе работает в банке, принадлежащем семье Медичи.

— Ты сам когда-то носил его, — негромко комментирует Дезмонд, когда они наблюдают за развевающимся на ветру флагом на другой стороне улочки. Они сидят на скамейке, окружённой уютным полумраком от кроны раскидистого дерева, усыпанного нежными розовыми цветами. — Я нашёл тот плащ под завалами в одной из комнат на вилле Аудиторе.

— Ты был там? — спрашивает Эцио, переводя на него взгляд.

— М-м-м. Какое-то время, — рассеяно соглашается Дезмонд. — Там были и другие вещи, но плащ оказался самым полезным. Я использовал его в качестве второго одеяла.

Эцио выгибает бровь.

— Что? Мы задержались в святилище на несколько дней, а ночью там ужасно холодно, — Дезмонд тихо хмыкает и пожимает плечами, снова скользит глазами по флагу. — Это многое для меня значило, думаю, как некая связь. Прошлое, к которому я наконец-то смог прикоснуться… У меня почти не было таких вещей. А ты носил его когда-то, да и… — он вновь пожимает плечами, кривится.

— Я использовал его недолго, — задумчиво качает головой ассасин. — Только неделю или две, пока был во Флоренции. Потом оставил в Монтериджони. Мне он не подходил.

— Да, — легко улыбается Дезмонд, и в его сияющих золотистых глазах играют озорные смешинки. — И всё же. Это навевает воспоминания.

Эцио скрещивает на груди руки, рассматривая герб.

— Медичи вернули контроль над Флоренцией в моё время. Я получил известие об отречении Содерини только по прибытии в Акко. Макиавелли был убит горем, он потратил столько лет, чтобы сохранить город настоящей республикой… Полагаю, тебе известно о нём.

— Да.

— Ты знаешь что случилось с Флоренцией после? — задаёт вопрос Эцио, бросив на него короткий взгляд.

— Ну-у-у, было несколько войн, — в голосе Дезмонда прорезается лёгкое сомнение. — Потом ещё несколько, а затем пара осад. Кажется, вроде это было в тысяча пятьсот тридцать третьем году, когда Флоренция стала Великим герцогством Священной Римской империи? После этого было ещё с десяток сражений… Некоторые из них вышли не очень удачными, — добавляет он и слегка хмурится.

— О, — Эцио моргает.

— В моё время Флоренция является частью Италии, — мягко говорит Дезмонд, но его тихого голоса почти не слышно из-за уличного шума. — Это государство, которое охватывает весь полуостров, также острова Сицилию и Сардинию, а столица располагается в Риме. Это… демократическая республика, — он вздыхает. — Парламент… то есть… правителей выбирает народ, а влияние папства уменьшилось до города-государства в Ватикане. И хотя Папа Римский по-прежнему является верховным религиозным лидером для более миллиарда христиан-католиков по всему миру, у него не так много политической власти и уж точно нет никакой военной.

Эцио чуть откидывается назад, опираясь локтями на спинку скамьи.

— Ну, — усмехается он. — Звучит неплохо.

— М-м-м, — одобрительно мычит Дезмонд в ответ и разворачивается, ловя чужой взгляд. — Может, наконец войдём?

— Ещё не полдень, — в очередной раз напоминает ему Эцио, и Дезмонд с трудом подавляет желание закатить глаза. — Я мало что помню об отце, но знаю, что у него было… что у него мало времени, и скорее всего он сейчас занят.

— Наверное, — молодой мужчина устало потирает лицо, затем прищуривается и смотрит на небо. — По мне так сейчас полдень.

Эцио стонет.

— Колокола ещё не звонили.

— Ох, да, конечно, — тихо бормочет себе под нос молодой мужчина и немного запрокидывает голову, прикрывая глаза. — Колокола. Ха.

— Как вы следите за временем там, откуда ты родом? — Эцио заинтересованно наклоняет голову.

— Часы, — пожимает плечами Дезмонд. — У каждого есть маленькое устройство, механизм, для отсчёта времени. Они все работают по одному и тому же принципу, — он закусывает губу. — С учётом часовых поясов, конечно, но минуты — это минуты, а часы — это часы. Всего в сутках один день и одна ночь, двадцать четыре часа. А рабочий день длится с семи или восьми утра до шести вечера.

— Как… удобно, — задумчиво кивает тот.

Дезмонд ещё раз пожимает плечами и вытягивает ноги, разминая затёкшие от неудобной позы мышцы. Замолкает на мгновение, глядя на людей, прогуливающихся по залитой солнцем аллее. Некоторые из них идут в банк, другие просто проходят мимо.

— Мне жаль, — произносит он наконец.

— Мы уже обсуждали это, Дезмонд, не начинай снова, — выдыхает Эцио. — Я не изменю решения.

— Да, — соглашается тот. — Но твой брат думает, что мы трахаемся, так что… мне жаль, наверное.

— …Трахаемся? — ассасин медленно смакует слово, а затем бросает на мужчину настороженный взгляд. — Смею ли я вообще спрашивать?..

Дезмонд слегка улыбается.

— Спим вместе. Занимаемся сексом. Делим постель, — говорит он и приподнимает брови. — Ты ведь собираешься позволить своему отцу прийти именно к этому выводу? Или я ошибаюсь?

Эцио невпопад кивает, потом отводит глаза.

Это действительно облегчит им задачу. Как бы он ни хотел доверить отцу эту великую и невероятную тайну, теперь, находясь здесь, вновь оказавшись под знамёнами Медичи, он не мог рисковать. Джованни присягнул на верность Лоренцо и был чрезвычайно… предан ему. Когда-то Эцио и сам играл в эту же преданность, тем не менее не ощущая её по-настоящему, и лишь слепо продолжал наследие своего отца, до конца не понимая его сути…

Теперь он почти на полвека старше Джованни Аудиторе и осмелиться утверждать, что знает, как будет лучше. Эта верность может оказаться опасной… если отец решит, что сеньору будут жизненно необходимы предоставленные им сведения. Конечно же заговор Пацци или, без сомнений, угроза, которую представляет собой Родриго Борджиа. А истинная природа Десмонда?..

Медичи благородные и по-своему справедливые правители Флоренции, но город при них — не республика. Лоренцо де' Медичи был добрым правителем, но всё же правителем, управлявшим Флоренцией с помощью хитрости и интриг, удерживая у власти верных ему доверенных лиц.

Чтобы сделал подобный лидер или любой искусный политик, мельком взглянув на потенциал такого человека, как Дезмонд? Обладающего знаниями о будущем, о вещах, которые сейчас являются лишь фантазией… Он даже может предсказать ход последующих событий — и это ещё без учета тех сил и способностей, которыми он обладает.

Увидев однажды, какой вред смог нанести ум Леонардо под властью тирана, Эцио не думает, что может позволить себе рисковать вновь.

И, конечно же, нельзя не учитывать его собственные знания о будущем — три последующих десятилетия, и все они, вероятно, намного более подробны, чем те, которыми обладает Дезмонд, затрагивающие более мелкие и точные события. Эцио знает будущих врагов, союзников, битвы, победы, достижения — всё, чем он намерен воспользоваться сам. Позволить кому-либо ещё обладать таким преимуществом… значило бы подставить спину под удар.

— Возможно, так будет лучше, — твёрдо произносит Эцио, рассматривая проходящих мимо них людей. — В эту историю гораздо проще поверить, поэтому это станет отличным прикрытием для дальнейших расспросов. Мне нужно будет восстановить свои связи для… ты знаешь, и исчезать из дома под таким предлогом, станет…

— Легче, потому что это заставит твою семью не задумываться, чем ты, возможно, занимаешься в этот момент? — со смешком завершает его мысль Дезмонд.

— Именно так, — подтверждает тот. — Если они, конечно, не станут искать в этом какие-то юношеские обиды или не сочтут нашу связь наказуемой.

— Хм-м-м, — Дезмонд ненадолго замолкает, что-то обдумывая, затем протестует: — Сомневаюсь, что они так поступят.

— Даже если бы такие отношения были преступлением или грехом, они всё равно затрагивают немногих или вообще не касаются никого, разве что в приятном смысле, — глухо произносит Эцио, опускает глаза. — Я совершал тысячи гораздо более худших вещей, и никто не осуждал меня за них. А любой закон, который считает убийство справедливым и праведным, а любовь — преступлением и грехом… это закон, которым я, согласно Кредо, просто пренебрегу.

Молодой мужчина долго всматривается в него, его взгляд пронзителен, а на дне золотых глаз неуловимо мелькают, то исчезают противоречивые эмоции.

— Что? — уточняет у него Эцио.

Дезмонд чуть усмехается и качает головой. Негромко прочищает горло.

— Я просто… Это было давно, — признаётся он. — Я скучал по тебе, и по тому, как ты говоришь… ну, это всё.

Эцио вскидывает брови, а затем смотрит вверх: вдалеке постепенно нарастал гул церковных колоколов. Старое и такое знакомое звучание Кампанилы<span class="footnote" id="fn_32794936_0"></span> Джотто, собора Санта-Мария-дель-Фьоре.

— Полдень, — говорит он и встаёт.

— Да, — Дезмонд поднимается следом. — Я полагаю, что вести этот разговор… будешь ты? — он чуть колеблется. — Твой отец обязательно попытается выяснить, кто я и откуда. Если он спросит, что мне ответить?

Эцио задумчиво кусает губы.

— Ты — человек, которого, вероятно, где-то обвиняют в содомии, и за это тебя ждёт суд, — проговаривает он вслух заготовленную ими легенду. — Но ты ничего не говоришь — только возражаешь.

— Хорошо, — с лёгкой усталостью повторяет за ним Дезмонд. — Я только возражаю.