На группы поделен даже ад (1/2)

— Тебе осталось научиться всего одной вещи. Никогда не прощай тех, кто не даёт тебе принимать решения. Даже если это твоя мать. Враги не всегда враги, а друзья не всегда друзья.</p>

___</p>

— Стой смирно, — говорит мне Джин, шлепая меня по рукам. Мы с ним готовимся отправиться на вечеринку. — Вид у тебя — просто отпад.

— Ты в этом уверен? — Я открываю дверцу моего стенного шкафа и с тех пор, как оделся, наверное, в десятый раз гляжу на свое отражение в большом зеркале

— Абсолютно. Эта водолазка смотрится на тебе потрясающе. Это именно твой цвет.

Я закатываю глаза:

— Я знаю.

Мой двоюродный брат смеется.

— Ты выглядишь так великолепно.

— Да, я великолепен, — соглашаюсь я. Потому что так оно и есть.

— Послушай, возможно, ты мог бы надеть вместо брюк джинсы, как собирался вначале. — Джин подходит к моей кровати и берет их. — Мне не хочется, чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке.

Это соблазнительное предложение, весьма соблазнительное.

— Пойдем, пока я не передумал и не решил вместо вечеринки весь вечер запоем смотреть Нетфликс.

Джин обнимает меня:

— Ты такой красивый. Пойдем оторвемся.

Я опять закатываю глаза — сегодня уже во второй раз, потому что красивым меня можно назвать только с большой натяжкой: с моими светлыми волосами, самыми обыкновенными карими глазами и пухлыми губами меня можно назвать каким угодно, только не красивым.

В лучшем случае ко мне подходит слово «миловидный». Но рядом с таким красавчиком, как Джин, я кажусь чем-то вроде обоев. Причем скучных и безликих.

— Ну же, пошли. — Он хватает мое запястье и рывком тянет меня к двери. — Если мы задержимся здесь еще на какое-то время, то придем на эту вечеринку в твою честь не просто поздно, как принято в свете, а безнадежно поздно.

— Мы могли бы пропустить ее вообще, — говорю я, хотя и не мешаю ему тянуть меня к двери.

— Поезд ушел. — Он улыбается несносной улыбкой. — Нас уже все ждут.

— Ну да, конечно. — Несмотря на мой сарказм, я все же подхожу к двери. Чем раньше мы явимся на эту вечеринку, тем скорее все закончится.

Но как только я раздвигаю нити хрустальных бусин, украшающих нашу дверь, как Джин говорит:

— Подожди, дай я их подержу. Не хочу, чтобы ты получил удар током. Прости, вчера это совсем вылетело у меня из головы.

— Удар током? Что-то я не въезжаю.

— Они всех бьют током. — Он склоняет голову набок и удивленно смотрит на меня: — Разве ты это не почувствовал, когда выходил сегодня ночью?

— Э-э, нет. — Я зажимаю в кулаке несколько нитей бус.

— Ты правда ничего не ощущаешь? — спрашивает Джин.

— Правда. — Я смотрю на свои любимые кеды «Vans». — Может это из-за моей обуви?

— Возможно. — Но на лице его мелькает сомнение. — Ну все, пошли.

Он закрывает дверь, затем несколько раз проводит руками по ниткам бус, словно пытаясь заработать удар током. Это, конечно, полная чушь, но со стороны выглядит именно так.

— Послушай, — говорю я, когда он оставляет свои непонятные попытки, — на что тебе вообще сдался занавес из бус, который накапливает статическое электричество и бьет током каждого, кто дотрагивается до него?

— Не каждого, — отвечает он, бросив на меня выразительный взгляд. — Просто он красивый. Это же элементарно.

— А, ну да.

Идя по коридору, я не могу не любоваться лепным бордюром на стенах под потолком. Он черный, с золотыми цветами, на стеблях которых виднеются шипы, и выглядит изысканно, но немного жутковато. Хотя не так жутковато, как потолочные светильники, каждый из которых выполнен в виде трех черных цветов, обращенных лепестками вниз и соединенных друг с другом изогнутыми шипастыми стебельками. В центре каждого такого светильника имеется позолоченная лампочка, полускрытая свешивающимися лепестками.

Получается мрачно, но красиво, и хотя я бы однозначно не согласился поместить нечто подобное в мою комнату, надо признать, что местный декор выглядит ошеломляюще и великолепно.

Из-за этого я почти не замечаю, что, когда мы спускаемся на третий этаж, оказывается, что трепет в моей груди прошел. Это явный прогресс. Правда, от здешней высоты у меня по-прежнему немного болит голова, но можно сказать, что пока что таблетки делают свое дело.

Остается надеяться, что так будет и впредь.

Джин сказал, вечеринка устроена в мою честь, но я очень надеюсь, что она и сегодня пройдет как всегда. Моя цель заключается в том, чтобы отучиться этот год, оставаясь как можно более незаметной, а вечеринка, на которой я должен быть гвоздем программы, не очень-то вписывается в этот план. Вернее, вообще сводит его на нет.

Когда мы приближаемся к дверям, я вцепляюсь в запястье Джина:

— Ты же не станешь заставлять меня стоять перед всеми столбом, верно? Мы будем просто ходить по залу и общаться, да?

— Однозначно. То есть папа, наверное, скажет приветственную речь, но она будет недолгой.

Ну, конечно, он произнесет речь, почему бы не произнести? С тем же успехом он мог бы намалевать на моей спине мишень. Что за жизнь!

— Брось, не надо так беспокоиться. — Остановившись перед дверями, украшенными искусной резьбой, Джин обнимает меня. — Все будет хорошо, я тебе обещаю.

— По мне, так пусть это хотя бы не превратится в полную катастрофу, — говорю я, хотя не питаю особых надежд. На меня словно давит тяжелый камень, и я остро чувствую, как превращаюсь в ничто.

И виноват в этом не школа — это продолжается весь последний месяц. Просто оттого, что я оказался на Халласане, все стало еще хуже.

— Все пройдет великолепно, — говорит Джин и берет меня под руку. Затем энергично распахивает обе двери и заходит с таким видом, будто он здесь хозяин.

И возможно, так оно и есть. По тому, как все поворачиваются и смотрят на него, можно вполне сделать такой вывод. И тут я сознаю, что мои худшие кошмары стали явью — все присутствующие пялятся на меня. И похоже, я ни на кого из них не произвожу впечатления.

А посему я решаю сосредоточить внимание на убранстве зала, которое просто потрясает. Я никак не могу решить, на что смотреть в первую очередь, и потому окидываю взглядом все сразу — черно-красные обои в стиле барокко, трехъярусные чугунные люстры с затейливыми рожками, с которых свисает черный хрусталь, роскошные кресла с красной обивкой и столы со столешницами из черного сукна, занимающие заднюю часть зала.

Через каждые пять футов или около того на стенах чернеют канделябры, в которых, кажется, горят настоящие свечи. Я подхожу поближе и не могу не восхититься — каждый канделябр выполнен в форме дракона, причем все эти драконы разные. Вот дракон, раскинувший крылья перед изысканным кельтским крестом, вот другой, свернувшийся на вершине башни замка, вот еще один, летящий. У каждого дракона в разинутой пасти мерцает свеча — да, это настоящее пламя.

Как же моему дяде сходит с рук такое — ведь ни один начальник пожарной инспекции ни за что не разрешит, чтобы в школе, в помещении, где находятся ученики, без присмотра персонала горели свечи. Правда, мы находимся у черта на куличках, в самом сердце Халласана, так что трудно себе представить, что начальник пожарной инспекции действительно явится в Вэмир с внеплановой проверкой.

Джин тянет меня за руку, и я нехотя позволяю ему оторвать меня от созерцания драконов и повести дальше. Подняв взгляд, я обнаруживаю, что потолок здесь тоже выкрашен в красный цвет, а по верхним краям стен проходит все тот же черно-золотой бордюр.

— Ты что, собираешься весь вечер пялиться на декор? — тихим шепотом подкалывает меня Джин.

— Может, и собираюсь. — Неохотно оторвав взгляд от потолка, я сосредоточиваю его на стоящих вдоль фасадной стены фуршетных столах, на которых стоят подносы с сырами, пирожными, сэндвичами, фруктами и напитками.

Но ни у одного из этих столов никто не стоит, как почти никто не сидит за столиками. Вместо этого ученики стоят группами в разных частях зала. Это стремление к обособлению — единственное, что мне кажется тут знакомым. Учишься ли ты в самой обыкновенной старшей школе в Пусане или в элитарной школе-пансионе на Халласане— везде ученики сбиваются в обособленные группы.

И, судя по всему, если ты находишься в элитарной школе-пансионе, эти группы имеют в тысячу раз более неприступный вид.

Да, не повезло.

Воздух вокруг группы учеников, расположившихся у окна, пропитан ощущением мощной энергии — и высокомерия. Их тут что-то около тридцати пяти, и они стоят тесной толпой, словно спортивная команда, обговаривающая тактику будущей игры перед выходом на поле. Парни все одеты в джинсы, а девушки — в суперкороткие и открытые платья, и видно, что у всех сильные тела с рельефной мускулатурой.

В задней части зала я вижу еще одну группу — на их лицах написаны любопытство и презрение. Все они стройны, девушки облачены в длинные струящиеся платья, а парни — в классические рубашки, сшитые из дорогих ярких узорчатых тканей под стать здешнему декору. Вид у них намного более изнеженный, чем у тех, кто собрался у окна, и еще до того, как Джин радостно машет им рукой, я понимаю, что это его собственная группа.

Он идет к ним, я следую за ним, пытаясь замаскировать внезапно охватившую меня нервозность с помощью приклеенной к лицу деланной улыбки.

Мы проходим мимо третьей группы учеников, и я готов поклясться, что чувствую, как от них исходит жар. Все здесь высоки — даже у девушек рост не менее шести футов, — и, поскольку они глядят на меня со смесью пренебрежения и недоверия, идти мимо них чертовски неприятно. Может, это игроки в баскетбол?

Но тут я вижу среди них Тэхёна, и он смотрит на меня, так смешно шевеля бровями, что я невольно хихикаю. Как и все парни в этой группе, он одет в джинсы и облегающую футболку, так что можно легко разглядеть его бицепсы и мускулистую грудь. Выглядит он классно, как и большинство его друзей. Он показывает мне язык, и теперь я уже не хихикаю, а смеюсь вовсю.

— Над чем ты хохочешь? — спрашивает Джин, но тут видит Тэхёна и закатывает глаза. — Знаешь, сколько времени я убил, пытаясь привлечь его внимание и так ничего и не достигнув, прежде чем отказался от этих попыток? Если бы мы не были двоюродными братьями, которым к тому же предначертано стать лучшими друзьями, я бы на тебя рассердился.

— Я почти уверен, что нам с Тэхёном тоже предначертано стать друзьями, — говорю я, пытаясь угнаться за его неимоверно широкими шагами. — Вряд ли парни так ведут себя с теми парнями, к которым питают интерес.

— Почем знать? Дра… — Он вдруг заходится в кашле, словно поперхнувшись своей собственной слюной.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, легко хлопая его по спине.