Живи и дай умереть (1/2)

— Я приду к тебе во сне и буду гулять у тебя в мыслях.</p>

___</p>

Чтобы не соврать, я немного потрясен. Когда я снова оказываюсь в моей комнате, часы показывают уже почти пять утра. Мне ужасно не хочется опять ложиться в кровать и смотреть в потолок, пока не проснется Джин, но у меня также пропало всякое желание бродить по школе — ведь если бы не Чонгук, я вполне мог бы умереть.

А поскольку мне также не хочется рассчитывать на то, что он спасет меня опять, если я окажусь в очередной дикой ситуации, лучше всего мне, пожалуй, будет в самом деле остаться в моей комнате. Надо подождать, когда проснется Джин, и спросить его, что он думает о том, что произошло. Правда, если он скажет только: «Боже мой, какого хрена?!» — я возьму мои неразобранные чемоданы и вернусь в Пусан. Лучше уж прожить следующие восемь месяцев за счет семьи Банчана, чем просто-напросто умереть. Во всяком случае, мое мнение именно таково.

Тем более что в Пусане меня не мучает горная болезнь.

Я на цыпочках иду по комнате, когда на меня вдруг нападает тошнота, и я с трудом добираюсь до кровати, издав при этом тихий стон.

Видимо, Джин услышал его, поскольку он вдруг говорит:

— Уверяю тебя, твоя горная болезнь скоро пройдет.

— Дело не только в горной болезни, а во всем вообще.

— А, понятно, — только и отвечает он, и между нами опять повисает молчание. Наверняка он молчит, потому что хочет дать мне возможность разобраться в путанице моих мыслей и решить, хочу ли я делиться ими с ним.

Я гляжу на нависающий надо мною серый каменный потолок, затем делаю глубокий вдох.

— Просто… Халласан — это как другая планета, ты меня понимаешь? Здесь все так не похоже на мои родные места, что мне будет тяжело привыкнуть. — Обычно я не изливаю душу перед теми, кого едва знаю, куда проще держать все в себе, но Джин здесь самый близкий мне человек. И у меня такое чувство, словно если я сейчас с кем-то не поговорю, то просто-напросто взорвусь.

— Я тебя понимаю. Сам я прожил здесь всю жизнь, но иногда даже мне все вокруг кажется чудны́м. А ты пробыл в нашем штате всего двенадцать часов и большую часть этого времени чувствовал себя паршиво. Знаешь, потерпи несколько дней, дождись, когда у тебя пройдет горная болезнь, сходи на пару уроков. Возможно, когда все войдет в колею, Халласан уже не будет казаться тебе такой уж странной.

— Ты, конечно, прав. И когда я проснулся, все не казалось мне таким уж ужасным, пока не… — Я замолкаю, пытаясь подобрать слова, чтобы описать то непонятное, что сейчас произошло.

— Пока не случилось что? — Он откидывает одеяло и встает.

— Я знаю, это очень большая школа, но все же ты, случайно, не знаешь двух парней по имени Джон и Чонин? — спрашиваю я.

— Смотря кого ты имеешь в виду. У одного из них в носовую перегородку вставлено кольцо?

— Да. Черное и большое. — Я подношу руку к носу.

— Тогда я их знаю. Они учатся в одиннадцатом классе, как и я. Хорошие ребята, юморные. Один раз… — Должно быть, у меня делается каменное лицо, поскольку он вдруг осекается. — Вообще-то сдается мне, что сейчас я должен спросить тебя, откуда ты знаешь этих двоих.

— Возможно, они просто дурачились, но… я почти уверен, что они пытались меня убить. А если не убить, то напугать до смерти.

— Они пытались что? — вскрикивает он, едва не уронив бутылку воды, которую только что достал из холодильника, чтобы дать мне. — Расскажи мне все, что произошло. И не пропускай ни одной детали.

Он настаивает, и я подробно рассказываю ему всю историю, пока не дохожу до того момента, когда Чонгук меня спас. Не знаю точно, какие именно чувства вызывает у меня этот эпизод и какие чувства вызывает во мне Чонгук, но я пока не готов об этом говорить. И однозначно не готов выслушивать то, что об этом скажет Джин. К тому же я вроде как дал молчаливое согласие держать по меньшей мере что-то из этого в тайне, хотя должен признаться, что теперь, когда я вновь оказался в моей комнате, я уже не совсем уверен, что тот обмен взглядами мне не привиделся.

— И что же было потом? — спрашивает Джин, когда я замолкаю. — Как тебе удалось от них спастись?

— Кто-то услышал шум и спустился, чтобы выяснить, что к чему. Когда эти двое смекнули, что в этой истории появился свидетель, это быстро охладило их пыл.

— Еще бы. Вот придурки. Чего им точно совсем не хочется, так это чтобы об их проделках доложили моему отцу. Но об этом им надо было думать до того, как они на тебя напали. Честное слово, я убью их своими собственными руками.

Он так взбешен, что, наверное, мог бы осуществить свою угрозу.

— О чем они только думали? И они даже не знают тебя, так с чего им было на тебя нападать? — Он встает и начинает ходить взад и вперед. — У тебя же могла развиться гипотермия, а если бы они оставили тебя на морозе дольше десяти минут, ты вообще мог бы погибнуть. Это просто какая-то дичь. Да, они немного необузданны, энергия в них бьет через край, но прежде я никогда не замечал в них порочности или злобы.

— Да, это в самом деле не имеет смысла. Я начинаю думать, что они находились под воздействием какой-то дури, потому что иначе никак не объяснишь, почему они бродили на морозе в одних джинсах и футболках. Не понимаю, как они не заработали гипотермию?

— Не знаю, — говорит Джин, но видно, что ей неловко, — может, у нее есть сведения о том, что они принимают наркотики? Или он считает, что у меня глюки, раз я сказал, что они выходили на мороз без зимней одежды? Но я знаю, что видел. На этих парнях определенно не было никаких теплых вещей.

— Может быть, они выходили только на пару минут, — заключает он наконец, протягивая мне две таблетки эдвила. — Но в любом случае мой отец дознается, в чем тут суть.

Мне хочется попросить ее ничего не рассказывать дяде Джихуну, ведь быть новеньким и так несладко, а тут меня еще сочтут ябедой. Но всякий раз думая о том, что могло произойти — и наверняка произошло бы, не вмешайся в дело Чонгук, — я понимаю, что дядя Джихун должен об этом узнать. Иначе им ничто не помешает сделать то же самое с кем-то другим.

— Может, ты еще поспишь? — спрашивает Джин. — Если не хочешь есть.

Мой желудок начинает протестовать при одной мысли о еде, и я говорю: