Мне правда не хочется лепить снеговика (1/2)

— Ты люби меня, как белые лилии.</p>

___</p>

Просыпаюсь я медленно, с туманом в голове и каменной тяжестью в теле. И только через секунду вспоминаю, где я нахожусь — на Халласан — и понимаю, что наполняющий комнату тихий храп издает Джин, а не Банчан, в комнате которой я ночевал последние три недели.

Я сажусь на кровати, пытаясь не замечать доносящиеся до меня непривычные звуки: вой, рык и рёв и даже время от времени истошные звериные вопли. От этих леденящих звуков психанул бы любой, а парень, выросший в городе, и подавно, но я успокаиваю себя тем, что между мною и здешними дикими зверями возвышается гигантская каменная стена…

Однако, если честно, мой мозг никак не может угомониться не потому, что здесь, на Халласане, всё кажется мне таким чужим. Да, здесь всё диковинно, странно, но теперь, когда я заставил себя выкинуть из головы все помыслы о моей прежней жизни, меня разбудило отнюдь не это; я смотрю на часы — 3:23 ночи. И отнюдь не это не даёт мне заснуть опять.

Все дело в нём.

В Чон Чонгуке.

После того как он проигнорировал меня перед входом в коридор, и я почувствовал злость, смятение и такую острую обиду, что мне не хочется признаваться в ней даже самому себе. Я смог узнать о нём только одно — что он самый популярный парень в Вэмире. И что он устрашающ… кроме шуток. Впрочем, об этом можно было догадаться и не имея хрустального шара.

Но всё это не имеет значения, потому что я решил, что больше ничего не желаю о нём знать.

Как не желаю знать и его самого.

Но стоит мне закрыть глаза, и я вижу его так ясно. Его стиснутые зубы. Тонкий шрам, пересекающий лицо. Чёрный лёд его глаз, в которых я на секунду — всего лишь на секунду — смог увидеть, что о боли он знает не меньше, чем я сам. А может быть, и больше.

И сейчас, сидя в темноте, я в основном думаю именно об этом. Из-за этой его боли я беспокоюсь о нём, хотя мне должно быть всё равно.

Интересно, откуда у него этот шрам? Одно ясно — наверняка это было ужасно. Жутко. Мучительно. Невообразимо.

Наверное, поэтому он и был так холоден со мной. Поэтому убеждал меня уехать, а когда я отказался, в конце концов выдал это своё смехотворное и, должен признаться, немного обескураживающее предостережение.

По словам Джина, он устрашающий тип… Значит ли это, что он со всеми ведёт себя так, как со мной? А если да, то почему? Просто потому, что он придурок? Или же его боль так велика, что справиться с ней он может, только внушая всем страх, чтобы держать их на расстоянии? Или, увидев шрам и сердитый взгляд, люди сами решают обходить его стороной?

Это ужасная мысль, но мне она абсолютно понятна. Нет, сам я не внушаю людям страх, но хорошо знаю, каково это, когда они предпочитают обходить тебя стороной. После смерти моих родителей, почти все мои старые друзья отдалились от меня. Остался только Банчан. Это потому, объяснил мне его отец, что гибель моих родителей напоминает им о том, что все мы смертны, и что их близкие тоже могут умереть. Как и они сами.

Я понимал, что с точки зрения логики отец Банчана прав — они просто-напросто пытались защитить себя единственным известным им путём. Но от этого их отчуждение не становилось менее мучительным. И чувство одиночества тоже.

Взяв с тумбочки телефон, я посылаю Банчану пару коротких сообщений — что мне следовало сделать ещё раньше. В них я пишу, что добрался благополучно, и объясняю ему, что у меня горная болезнь.

Затем снова ложусь и пытаюсь заставить себя заснуть опять. Но теперь сна у меня нет ни в одном глазу, и в голове неотвязно крутятся мысли об Халласане, школе и Чонгуке, сливаясь воедино. Я пытаюсь выкинуть их из головы, но они не уходят.

И внезапно на меня наваливается всё разом. Все мысли, которые я гнал от себя, добираясь сюда. О моих родителях, о том, что мне пришлось оставить Пусан и моих друзей, об этом дурацком перелёте до Квачхона. О том, что Джин надеется стать моим другом; о том, как Чонгук сначала смотрел на меня, а потом не смотрел; о том, что он мне сказал. О том, сколько одежек мне придется напяливать на себя, чтобы не замерзнуть. О том, что из-за здешних холодов я фактически заперт в этом замке.

Всё это сливается в одну большущую карусель страха и сожалений, которая всё крутится, крутится в моём мозгу. Ни одну из этих мыслей я не смог бы сформулировать ясно, ни один из этих образов нельзя отделить от остальных, и моей душой безраздельно владеет сейчас только одно чувство — чувство обреченности, ощущение приближающегося конца.

Когда я так распсиховался в прошлый раз, отец Банчана сказал мне, что после подобной утраты вполне нормально испытывать эмоции, которые слишком сильны. Стеснение в груди, вихрь мыслей, трясущиеся руки, ощущение, что сейчас на меня обрушится весь мир и погребёт меня под собой — всё это совершенно нормально. Отец Банчана психотерапевт, так что кому это знать, как не ему, но сейчас мне кажется, что мои нынешние ощущения всё-таки не нормальны.

Они навевают жуть.

Я понимаю, что мне следует оставаться на месте. Этот замок огромен и я понятия не имею, где тут что находится, но по опыту я знаю, что если буду и дальше торчать здесь, уставившись в потолок, то в конце концов заработаю полноформатную паническую атаку. Так что я делаю глубокий вдох и с усилием встаю. Надеваю кроссовки, хватаю толстовку с капюшоном и иду к двери.

Когда мне не спалось дома, я обычно выходила на пробежку, даже если на часах было три ночи. Но здесь об этом не может быть и речи. И не только потому, что снаружи стоит лютый холод, но и потому, что один бог знает, какой дикий зверь ждёт меня там в этот ночной час. Недаром же все последние полчаса я слышал его вой, рык и рёв.

Но замок велик, и в нём длинные коридоры. Пусть я, наверное, и не смогу по ним бегать, но могу хотя бы исследовать Вэмир. И посмотреть, что мне удастся здесь найти.

Дверь за собой я закрываю осторожно, тихо — мне совсем не хочется разбудить Джина, который был ко мне так добр, и иду по коридору, направляясь к лестнице.

Здесь ещё более жутко, чем я ожидал. Я думал, что ночью коридоры будут ярко освещены — протоколы безопасности и всё такое — но это не так, света здесь почти нет. И мне чудится, что рядом движутся какие-то таинственные тени.

У меня мелькает мысль: может быть, лучше всё-таки вернуться в комнату и забыть об исследовании замка? Это длится всего секунду, но опять запускает в моём мозгу мысленную карусель, и справиться с ней я не в силах.

Я достаю телефон и включаю его фонарик. Тени исчезают, и теперь этот коридор выглядит как любой другой. Если, конечно, не считать стен из грубо отёсанного камня и старомодных гобеленов.

Я понятия не имею, куда иду, знаю только, что мне хочется поскорее покинуть этаж, где живут ученики. Мне тяжело думать даже об общении с Джином, а общаться с кем-то другим — для меня это сейчас было бы и вовсе невозможно.

Я без проблем добираюсь до длинной винтовой лестницы и, перешагивая через ступеньки, спускаюсь на первый этаж. После того, как я принял душ, Джин вскользь упомянул, что именно там находится кафетерий, а также библиотека и несколько классов. Классы имеются и в других зданиях школы, но большая часть основных предметов преподается внутри замка, и лично меня это только радует. Чем меньше мне придётся находиться вне помещения в такой мороз, тем лучше.

Здесь коридоры также увешаны гобеленами, потёртыми и выцветшими от времени. Тот, который нравится мне больше всего, тянется во всю стену и полон ярких цветов. В нём переплетены фиолетовые, розовые, жёлтые, зелёные нити, и поначалу мне кажется, что это какая-то бессмыслица, но тут я освещаю фонариком более широкий участок и вижу, что на гобелене изображено северное сияние.

Мне всегда хотелось посмотреть на этот феномен, но из-за связанных с моим переездом на Халласан тревог, я совсем позабыл, что здесь у меня есть отличная возможность понаблюдать его во всей красе.