23. (1/2)

Арсений задумчиво смотрит в окно, борясь с желанием удариться лбом о чистое стекло. В его голове очень удачно расположился рой из мыслей и тяжёлых дум. Причём таких, что, казалось бы, ещё немного — и давление в номере вырастет раз в десять.

Он должен помочь Лёве. Помочь Антону. Помочь себе.

Ему срочно надо что-то придумать, причём такое, чтобы воскресить человека было задачей, которую можно спокойно решить. Да вот только сейчас эта задача про три яблока была слишком сложной, и мужчина вспомнил все прелести выполнения домашки с родителями.

Голова уже начала болеть, видимо, из-за того, что его ассоциации стали слишком реальными. Ну, либо надо меньше курить. Причём, не свои сигареты, а то, что получилось аккуратно стащить у ученика. М-да, зарплата тренеров нынче не та…

Теперь Арсений бесится. Какие-то тупые мысли слишком много раз посетили его голову, вытесняя умные решения проблемы. Но вдруг его буквально осенило.

Попов вспомнил, что у него много денег. Факт важный, да. И ещё, что имеется в кругу его знакомых один хороший врач, живущий в Израиле, который, наверное, человек тридцать с того света достал. А Лёву вернуть из комы должно быть проще, да?..

Попов, не медля ни секунды, бежит к тумбочке, чтобы взять в руки телефон. Он берет бедный девайс дрожащими пальцами, едва его не роняя на паркет, и, решив в своей голове, что может разбудить ученика своими разговорами, покидает пределы номера.

— Привет, — чересчур бодро здоровается Арсений, но в ответ слышит что-то на бубнёжно-арабском. И понимает, что из всей фразы понял целое нихера. — Андрей, блин. Я русский.

— А, Арсений, это ты? — Бебуришвили смотрит на дисплей телефона, вчитываясь в фразу «Не зови его Сеней», и как-то глупо улыбается. — Что побудило тебя звонить в такую рань?

— Смотри, дорогой-любимый-великий-лучший врач. У моего, м-м, очень близкого человека друг в аварию попал. И, ну… Очень надо, чтобы он выжил. У тебя там есть места? — на одном дыхании тараторит Попов, опираясь спиной о стену. — Я даже заплатить всю сумму готов. Правда.

— Так, стой. Я не так хорошо русский знаю, чтобы твою скороговорку разобрать, — вздыхает врач, видимо, падая на диван. — Что мне с парнем делать надо?

— Из комы вынуть. И вернуть возможность полноценно двигаться, — мужчина закатил глаза, растягивая на губах злобную ухмылку. — Будет выпендриваться — сделай обрезание.

— Окей. Придумай только, как его перевезти к нам, и всё отлично будет, — Андрей взял ручку в ладонь, начиная что-то писать на иврите. — Сумму скажу после осмотра.

— Андрю-ю-юша-а… я тебя так люблю, так люблю! — едва ли не кричит Попов, хватаясь за корпус телефона, как за спасательный круг. — Ты спас и меня, и моего человека и… И ты… Ну прям да-а-а… Святой ты!

— Смотри не канонизируй меня такими темпами, — хрипло смеётся Бебуришвили, чем-то брякнув на заднем плане. — Только ребёнка поскорее вези в Иерусалим. А то у вас там так вылечят, что потом все на тот свет отправимся.

— Я постараюсь его завтра или послезавтра отправить, — кивнул своим словам мужчина, облегчённо выдыхая.

— Хочу узнать, что за близкий человек такой? Просто я не помню, чтобы ты кому-то помогал. Особенно так.

— Антон Шастун, — спокойно отвечает Попов, открывая дверь в номер. — Фигурист наш, русский. Ты не можешь его не знать, если ты не слепо-глухо-немой.

— Ух ты… Крутой мальчишка, да… Жаль, что у нас таких нет, но твой дружок крут, — сразу стало ясно, что Андрей на заднем плане медленно выпал в осадок от такого громкого заявления. — Ладно, я побежал. Мне ещё обход завершить надо. А тебе, наверное, спать.

— Да, ты прав. Спокойного утра, Андрюшечка, — вновь лепечет Арсений, продвигаясь в номер. — Спасибо тебе, ещё раз. Ты реально меня спас.

— Ой всё. Да за такие деньги Иисус с неба спустится, — отшутился врач, в очередной раз прощаясь и, наконец, сбрасывая звонок.

А Попов аккуратно закрывает дверь, снимает тапки и очень тихо идёт к кровати Антона. Он осторожно, любовно перебирает мягкие пряди кудрявых волос и ложится рядом. Вот теперь и вправду спокойной ночи.

***</p>

Во второй раз Арсений открыл свои ясные очи из-за Шастуна и будильника, решивших, что семь утра — лучшее время для подъёма своего бренного тела с кровати. Но вот Попов эти мнения не разделил, особенно после трех часового сна.

— Радость моя солнечная, давай ещё поспим, — пробормотал мужчина, обнимая тёплое тело, расположившееся рядом. — Всё равно тренировка в пять, а выступление в шесть.

— Арсений Сергеевич, ну вот не стыдно Вам? Сами же говорили, что рано вставать — полезно для здоровья, — решил напомнить Антон, безмолвно соглашаясь с правилами этой игры.

— Я спал три часа. Давай ещё полежим, м? — практически проныл тренер, сильнее прижимаясь к Шастуну. — Мы же не торопимся никуда.

— Ладно, уговорили, — быстро сдаётся Антон, стараясь перевернуться на другой бок так, чтобы пижама не перекрутилась сорок раз, а постельное белье не подумало, что получило амнистию и может сбежать. — Но с Вас потом… э-э… Поцелуй. Да.

— Без проблем, солнышко, — улыбается Арсений, наполовину открывая свои голубые глаза. — Только сначала водные процедуры, — он коротко поцеловал парня в лоб, крепче обхватывая его стройное тело своими руками.

— Естественно. Я слишком брезглив для этого мира, — усмехнулся младший и уткнулся в шею учителя своим носом. — Спокойной ночи. Или утра… Чего-то, в общем.

— И тебе, солнце моё, спокойной ночи, — уже шёпотом произнёс мужчина, оставляя очередной поцелуй где-то за ухом подростка. — Люблю тебя.

***</p>

— И что это мы катаемся как инвалиды? — возмущённо произнёс Попов, глядя на подростка, пытавшегося отдышаться. — Тебе что, ноги и руки переломали? Антон, что с выездами? Почему руки квадратные? — мужчина ещё больше выпрямился, сцепляя ладони в замок. — То, что ты танцуешь под довольно, м-м, специфическую музыку, не означает, что надо превращаться в танцора девяностых и делать настолько резкие движения.

— Но, Арсений Сергеевич… — застонал подросток, намереваясь оправдаться. Но аккуратный палец мужчины лёг поперёк мальчишеских губ, пресекая все шансы говорить.

— Нет, Шастун. Никаких отговорок. Марш на лёд, — кивнул старший и переложил руки на бортик. — Будешь танцевать, пока я не устану. И только попробуй опять накосячить.

Антон коротко кивнул, пробубнив себе под нос заезженную фразу «да, Арсений Сергеевич» и снова уехал на середину катка.

— О-о… узнаю родные нотки твоего голоса, — вместо приветствия выдал Серёжа, плавно, изображая из себя павлина. Только хвоста нет, чтобы его распушить. — Опять ребёнка мучаешь?

— Не мучаю, а воспитываю, — холодно отзывается Попов, стараясь не упускать из вида силуэт подростка. — Метод кнута и пряника, если ты не знал.

— Знал. Но от твоего кнута у парня скоро спины не останется, — фыркнул Матвиенко, повторяя позу Арсения. — А вот на пряниках твоих он уже похудел. Скоро швабра на его фоне будет казаться тёткой с массой за центнер.

— Так. Голодом я его не морю. Это раз, — начинает злиться Попов, вцепляясь пальцами в пластик бортика. — Второе. Вчера он прыгнул четверной аксель, а до этого была череда шокирующих достижений! И вообще, я его заставляю есть.

— Ух ты… Как-то мгогословно для тебя, Арсений, — усмехнулся тренер, глядя в ровный, блестящий лёд. — Не изводи ты парня! Он уже на труп похож. Ходячий, но труп.

— Так. Любитель обжиматься с детьми по ту…

— Попрошу. Не любитель, а профессионал, — перебил Сергей, лицемерно выставив вперёд указательный палец. — И Дима не ребёнок. А подросток.

— Окей, — вздохнул Арсений, потирая руками лицо. — Профессионал обжиматься с подростками по туалетам, сделай милость. Не учи отца… детей делать. Всё. Не говори ничего.

— Ладно, не буду. Но на могиле Антона утешать себя будешь сам, — пригрозил Матвиенко и, откланявшись, наконец, оставил Арсения в покое.

— Антон, ногу выше! Ты не пятиклассница, которая выпендривается перед друзьями!

***</p>

Вот он — самый ответственный момент в жизни Антона. Через какое-то время надо будет показать произвольную программу, а значит, отпустить свои мысли хотя бы на пять минут. Даже несмотря на то, что это очень сложно в сложившейся ситуации.

Мальчишка думает о дедушке, о Лёве и, что странно, о матери. Он ведь совсем её не помнит, а всё, что временами появляется в его памяти — лишь печальные отрывки, которые прошли через всё его детство. А сейчас парень хочет её простить за всё, что было при жизни с ней. Вот только не может — слишком уж глубоко сидит в его груди эта бесконечная обида за все те слова и удары.

Да и метаться уже поздно: как ни крути, а прошло уже добрых лет восемь, если не девять. Антон привык держать зло на свою мать, которая его бросила и, наверное, умерла — парень точно не знает. И, если уж честно, то и не горит желанием выяснить, где же расположена её могила.

Вот только сердце постоянно ноет, когда мальчишка задумывается о близком человеке, горит порывами к ней прийти, нормально попрощаться… и всё отпустить. Абсолютно все.

— Антош, твой выход через десять минут. Ты как, готов? — осторожно спрашивает мужчина, обхватывая хрупкие плечи руками. Он прижимается своей грудью к спине Шастуна, стараясь хотя бы зрительно внушить ему уверенность в себе.

— Ну да… наверное, — вздохнул подросток, каким-то чудесным образом разворачиваясь к Арсению лицом. И как только ему удаётся эта достаточно непростая махинация, парень заключает Попова в крепкие объятия.

— Ты чего, Антош? — мужчина аккуратно водит ладонями по спине мальчишки, неосознанно задавая пальцами выпирающие позвонки. — Сильно переживаешь?

— Да, Арсений Сергеевич. Очень сильно, — Антон сильнее прижался к плечу тренера лицом, мысленно придумывая оправдания для Наташи. — А если я проиграю? Упаду? Недокручу что-то где-то? От меня ведь ожидают чуда! Сделать какой-то элемент неверно… Это же будет катастрофа!

— Ты прав. Ты полностью, прав, любимое моё солнышко, — соглашается мужчина, поглаживая кудрявые волосы, на которых отражалось воздействие лака. — Но чем больше ты будешь думать об этом — тем хуже выступишь, слышишь? — он немного отстраняется от подростка, чтобы приподнять его лицо. — Ты несомненно прав в том, что чем больше человек о себе заявляет, тем больше у него ответственности. А ты — моя умница. И умница всего мира, понимаешь? — преподаватель оглаживает ладонями впалые щёки, стараясь удержаться от грешного помысла и не уподобиться Сергею. — Но ты справишься. А знаешь почему?

— Ну и почему же? — грустно улыбается Антон, перекладывая свои руки на локти старшего. И от этой улыбки у Арсения внутри что-то неприятно ноет, говоря о том, что надо как-то исправлять эту ситуацию.

— Потому что ты сильный, малыш. Ты очень сильный и стойкий, даже несмотря на твою фигуру, — уверенно ответил мужчина, наклоняясь ближе к лицу ученика. — Очень трудолюбивый и смелый. А ещё уверенный. И к своей цели идёшь, невзирая на весь трындец, который творится в миллиметре от тебя.

— Смотрите не канонизируйте меня, — усмехается Антон, стирая с лица остатки печали. — А то ещё парочка предложений, и по мне можно будет иконы писать.

— Тогда я бы стал верующим, — парирует тренер, прислоняясь к чужим губам своими. И тем самым завлекает фигуриста в поцелуй.

Ну как же так. Ай-яй, Арсений. Минус сотня к карме.

Но вспоминать Серёжу и его поцелуйчики в туалетах, когда ты оглаживаешь чужую талию прямо в раздевалке, не боясь, что кто-то зайдёт — как минимум глупо. Поэтому Попов отодвигает Матвиенко на второй план, отдаваясь Антону целиком и полностью.

— Пора идти, солнышко. Мир хочет увидеть восходящую Звезду Олимпа, — Арсений щёлкнул Шастуна по носу и, приобнимая последнего за талию, повёл парня к самому льду. — Кстати, ты знаешь, какие почести были у победителей Олимпийских игр? М-м?

— Ну… веночек давали. Из лавровых листьев, — пожал плечами Антон и повернул голову в сторону лица преподавателя, чтобы видеть его эмоции. Но кроме неестественно доброй улыбки пока ничего не видел.

— И всё? — как-то слабо возмутился старший, легонько шлепнув ученика по бедру. — Ай-яй-яй. Сейчас тогда ты услышишь увлекательную историю, — улыбка на его губах стала немного шире, а ладонь вновь вернулась на выдающуюся талию подростка. — Так вот. Победителю давали ещё бутылёк оливкого масла. И титул сверхчеловека в его собственном спорте. В общем, победитель был чуть ли не Богом, естественно, все почести были с ним.

— Ага… то есть, если я выиграю, то стану Богом? — Шастун изобразил на своём лице искреннее удивление, расширив глаза и приоткрыв рот.

— Ну… для меня точно да. И для всех людей, которые живут фигурным катанием — тоже, — немного посмеялся мужчина, прижимая мальчишку ближе к себе. — На тебя будут молиться, как на настоящего Бога. Иконы напишут. По крайней мере… я точно напишу икону с твоим изображением, — Попов говорит крайне серьёзным тоном, глядя вперёд, чтобы не столкнуться с зелёными изумрудами, в которых горел огонёк какой-то шалости и ребячества. — И в гостиной повешу. В самом центре дома.

— У Вас частный дом? — теперь уже натурально удивился спортсмен, глядя на Арсения то ли как на дурака, то ли как на очень уважаемого в обществе человека.