16. (2/2)

Ужас.

Арсений одной рукой толкает дверь, ведущую в мужской туалет, поднимает голову, а взгляд голубых глаз из грустно-гневных становится ахеревшим.

Матвиенко стоит, прижимая своего же ученика к себе вплотную, и так страстно и жадно целует Диму, который, собственно, очень даже за. И как по щелчку пальца они отпрянули друг от друга, услышав, как скрипнула закрывающаяся дверь.

— То есть тренировать ребёнка до стертых ног — это ну не педагогично, нет. А целовать в туалете — так верх педагогики? — Арсений выгибает одну бровь дугой, как бы намекая на то, что его друг немножко офигевший, чтобы читать такие лекции.

— Во-первых… Всё по обоюдному согласию!

— У нас тоже.

— Это приятно.

— Та же история.

— Диме восемнадцать! — Матвиенко топает ногой, приводя последний аргумент. — И вообще. Когда ты уже себе кого-нибудь найдёшь, а?

— Тоже мне. Верх целомудрия, блин, — фыркает Попов и всё же осуществляет план, по которому шёл. — И, наверное, никогда. Либо после олимпиады.

— Ты до пенсии будешь один?

— Может да, а может нет, — он смотрит в зеркало, прямо на смущённого Позова, который опустил взгляд в пол, не в силах поднять голову. — Дим, вот скажи. У вас разница в десять лет. Ты себя как ощущаешь? Нет каких-то… м-м… неудобств?

— Да н-нет, — заикаясь отвечает юноша и наконец смотрит не на чёрную плитку, а на своего собеседника. — Такое чувство, словно мы одногодки. Комфортно так…

— Зато он дал мне погоняло «Дед», — обиженно говорит Сергей, так беспардонно врезавшись в диалог. — Правда, только в быту. На тренях я все равно Сергей Борисович.

— Понятно, — мужчина улыбается уголками губ и проводит по лицу мокрыми руками. Становится легче, правда ненамного.

— А тебе вообще зачем? — вдруг спрашивает Матвиенко, с явным подозрением разглядывая товарища.

— Другу надо, — отмахивается Попов, намереваясь покинуть туалет.

— А-а-а… дру-угу-у… — с подозрением тянет тренер Димы, а Арсений просто закрывает дверь с другой стороны.

И вдруг становится так обидно больно.

Ему хочется так же прижать к себе хрупкое тело своего ученика, практически пресекая все попытки последнего вдохнуть… И целовать. Долго-долго…

Хочется хотя бы просто обнять стройное тело и лежать так весь день, положив такой огромный болт на тренировки…

Да что уж греха таить. И просто хочется тоже. Как же без этого.

Но нельзя. Просто. Блин. Нельзя.

Нельзя сломать мальчишке будущее. Нельзя уничтожить нормальные отношения с людьми. Нельзя из-за возраста подростка. Нельзя, ибо это будет не педагогично.

Нельзя.

Эти рамки давят на мужчину всё сильнее, обжигая почти физически.

Больно. Очень больно.

А теперь же ещё и этот чёртов Браун на горизонте замаячил. И невесть что ему надо от Антона.

Теперь Арсению ещё и страшно за своё ледяное солнышко, которое боится всех этих людей, но так легко с ними общается. Антон, по меркам Попова, ещё не видел всего колорита взрослой, спортивной жизни.

И в сознании невольно всплывают картинки из прошлого, в котором Попов делил достаточно просторный номер в одном из лучших отелей Милана с маленьким Антошкой.

Он ведь тогда был ещё таким маленьким мальчиком… Таким хорошим, с родинкой на носу и веснушками. Ну прямо ангел! Только крылышек не хватает. Белых таких, пушистых…

Да и сейчас Антон ангелочек. Но со сломанной душой и вырванными под корень крыльями, от которых осталось две глубокие раны, что вряд-ли заживут. И он прикладывает к ним подорожник, в виде никотина, но делает себе только хуже.

Он оставляет на себе другие раны, только бы заглушить эту адскую боль.

***</p>

Наконец-то дом, Боже! Антон целый день ждал тот прекрасный час, когда, о чудо, он переступит порог съёмной квартиры, что стала такой родной.

— Ну и скука, а, — практически стонет Шастун, усаживаясь на пол, чтобы снять ботинки. — Если бы не винишко, я бы там же помер от тоски!

— Да я вижу, как тебе винишко и кальян зашли, — Арсений лишь закатывает глаза, наблюдая за тем, как младший пытается снять ботинок. — Не сильно ли тебе по голове-то дало?

— Не, — достаточно спокойно отвечает он и, расправившись с застёжкой, переходит к другой ноге. — В самый раз.

— Заметно, — фыркает мужчина и садится на корточки, дабы помочь своему ученику.

— А это правда, что Вы у Джейсона девушку отбили? — бормочет Шастун, глядя достаточно мутным взглядом на своего преподавателя.

— К чему такие вопросы? — вторая нога, наконец, оказывается на воле, а Попов подхватывает изящное тело под подмышки и ставит на ноги.

— Значит, правда, — вздыхает Шастун и самостоятельно бредет в ванную.

О черт.

Арсений уже и думать забыл о том, как однажды отбил любовь всей своей жизни у Брауна…

Да, это была она. Такая красивая, дорогая, золотая…

Но не человек. А медаль.

Арсений отобрал у американца золото, причём три раза подряд. А ведь Джейсон шёл к нему так же долго, как и Попов. Если не больше.

Да вот только русский оказался в этом деле намного круче.

Ну а что? В отличие от Джейсона, Арсений на льду был круглые сутки, пока его противник сладко спал в кроватке. Естественно, отрыв минимум в пятнадцать-двадцать баллов был обеспечен.

И всё равно американец обиделся. Причём так, что сейчас хотел сыграть на гормонах шестнадцатилетнего парня, лишь бы выиграть олимпиаду, не увеличивая напряжения.

Арсений берет в руки свой телефон и печатает достаточно гневное сообщение противнику, уже Антона.

Собственно, послание гласит «давай встретимся. Надо кое-что обсудить», а собседеник всего через минуту отвечает своё привычное «Оk». И Попов идёт на кухню, чтобы выпить чего-нибудь, что, в теории, успокоит нервы мужчины, ибо, если Арсений не сдержится и даст в край оборзевшему американцу по его физиономии, то будет явно плохо.

— Антон, иди спать, — спокойно говорит мужчина, медленно выпивая коктейль из корвалола, валерьянки и пустырника и, резко выдохнув, вливает в себя целую рюмку этого добра разом.

— Иду, — достаточно сонно тянет парень, удерживая в ослабевших руках телефон. — Когда домой?

— Семнадцатого. Потерпи пару дней, — слишком спокойно тянет старший, прожигая стену взглядом.

— Почему Вы лишили Джейсона его любимой девушки? — Антон смотрит на мужчину спокойно, даже с неким упреком в своих зелёных глазах, прожигая душу, которая начала оттаивать, своим ледянящим взглядом.

— Долгая история, — он держится всё также хладнокровно, хоть и понимает, что ещё чуть-чуть, и что-то в груди снова треснет пополам.

— Арсений Сергеевич, — мальчишка делает паузу, подбирая в пьяной голове нужные слова. — Это было подло. И низко. Честно… я даже разочарован в Вас, — и, не дожидаясь ответа, он уходит, даже не взглянув в голубые глаза, которые резко стали светлее.

Душа, которая начала уже подавать признаки жизни, треснула по швам, начиная покрываться ледяной коркой.

Да, он расставит все точки над «i» в отношениях с американцем, который так самым наглым образом всё испортил.

Арсений понимает, что ревнует. Причём, сильно, до аллеющих следов от ногтей на собственных ладонях и искусанных губ.

Ему больно. И он в сотый раз жалеет о том, что, пусть и не сильно, но открыл свою душу.

***</p>

На улице медленно идёт снег, покрывая некогда колоритную землю белой пеленой. Одинокие снежинки падают вниз, в том числе и на чёрные, чуть вьющиеся волосы, заставляя мужчину в чёрном плаще постоянно их сдувать.

Арсений поджигает очередную сигарету, очень сильно желая затянуть на крепкий узел рану, которая сейчас как никогда раньше кровоточит и никак не желает успокоиться.

Я разочарован в Вас.

Мужчина может спокойно отнестись к этим словам из любых уст. Но когда это говорит ему его же ученик, к которому у тренера появились достаточно тёплые чувства, становится плохо. Очень плохо. До такой степени, что такой чопорный Попов хочет расплакаться как маленький ребёнок, у которого отобрали и выбросили любимую игрушку.

Да вот только Антон не был игрушкой…

Слишком уж дорог парень Арсению, чтобы назвать его «игрушкой».

Он докуривает несчастные зелёные ротмансы до самого фильтра, чувствуя, как горячий дым больно обжигает замёрзшие пальцы. И через секунд десять на горизонте появляется ненавистный силуэт фигуриста.

— Hello, — достаточно приветливо начинает Браун, растягивая на своём достаточно красивом лице не менее красивую улыбку, от которой Арсению хочется блевать. — Why did you call?<span class="footnote" id="fn_32125648_28"></span>

— Good question, — усмехается Попов и переводит дыхание, снова впечатывая короткие ногти в заледеневшие ладони. — What do you want from Anton? <span class="footnote" id="fn_32125648_29"></span>

— Nothing, — он медленно моргает, глядя на бывшего спортсмена, как на малое дитя. — He is just an adorable boy. And I also like him. There is something in it…<span class="footnote" id="fn_32125648_30"></span> — тянет американец, держа свои руки в карманах.

Планировал этот разговор. Гад.

— I&#039;ve known you too long. And your only love was fame, money and gold<span class="footnote" id="fn_32125648_31"></span>, — Арсений делает глубокий вдох, стараясь привести бешено бьющееся сердце в привычный для жизни ритм. — Why did you tell him about some girl? Are you completely stupid? <span class="footnote" id="fn_32125648_32"></span>

– But it&#039;s true. Women&#039;s medal. Is not it so?<span class="footnote" id="fn_32125648_33"></span> – он явно издевается, видя то, как начинает закипать такой бесконечно равнодушный мужчина.

– Need to work more, – тренеру становится уже физически плохо. Гнев накрывает практически с головой, которая, к слову, уже идёт кругом от нервов, а может, от выкуренных сигарет... Или даже от всего и сразу. – You can poison my life entirely. You can throw mud at me. Yes, do with me what you want! Just get away from the baby. <span class="footnote" id="fn_32125648_34"></span>

– How cute. Bravo, – смеётся фигурист, саркастично хлопая в ладони. – Yes, but I don&#039;t keep it. He wants to leave. <span class="footnote" id="fn_32125648_35"></span>

– Well, you bastard, Jason,<span class="footnote" id="fn_32125648_36"></span> – сквозь зубы говорит мужчина и, помотав головой в стороны, возвращает свое внимание на собеседника. – What do you want, huh? What? What should be done to get you behind Shastun? <span class="footnote" id="fn_32125648_37"></span>

– Gold.

***</p>

На улице стоит поздняя ночь. Причём, настолько поздняя, что ещё чуть-чуть, и можно будет сказать, что уже ранее утро. А Арсений сидит в курилке, не в силах сделать десяток шагов в сторону дома.

Ему обидно. Очень. Ведь по сути он ничего и не сделал. Разве что оттолкнул от себя подростка, который так к нему тянулся. А может и до сих пор тянется...

Попов бы многое отдал, лишь бы вернуться в то светлое время, когда Антошка был ещё маленьким мальчиком... когда в их отношениях все было просто и легко. И не надо было выбирать между собственным счастьем и чужим.

А сейчас страдают оба: Арсений, который ощутил на себе весь стабильный спектр эмоций, которые уготованы судьбой его ученику, и Антон, который как-то разочарован в своём преподавателе, но всё равно понимает, что его тянет к тренеру невидимыми нитями.

И только к пяти часам утра, когда холод был уже по костям, что спрятаны за множеством мышц, Попов решился пойти в квартиру. Он уже понял, что скорее всего заболеет. Но сейчас это мало волновало.

Сейчас ему больно и хочется умереть, лишь бы не чувствовать этой душевной боли.

Арсений обжегся. Точно так же, как мотылёк обжигается своим тоненьким крылышком о пламя свечи.

Он совершил ошибку, когда начал тренировать Антона.