Часть 9. Вспомни, вспомни (2/2)

– А мы смогли бы сделать это? – задумчиво поинтересовался Горев.

– Ты хочешь сказать, если бы в КГБ или ГРУ работали такие сумасшедшие? Твою мать, Анатолий, да это не просто безумие. – Летов покачал головой. – Не думаю, чтобы кто-нибудь смог успешно осуществить такое, даже сами немцы. Пришлось бы преодолевать несколько рядов защиты на границе и при въезде в Берлин, у самой площади у ворот. Просвечивание рентгеновскими лучами. Специально тренированные на взрывчатку собаки. Пара сотен охранников, причем из трех разных подразделений, да и полиция, наверно, тоже. Черт побери, Анатолий, ты ведь знаешь, с какой паранойей они относятся ко всем вокруг? Как, по-твоему, настроены они к восточным немцам или полякам?

– Таким образом, нельзя сказать, что он был безумцем, действующим в одиночку.

– И это значит…

– Да. – Горев протянул руку к телефону, чтобы позвонить в КГБ.

Кувейт </p>

– Дети! – с трудом произнес Александер. – Вот о чем они говорили, когда имели в виду, что немцы сами захотят воевать! Что с нами происходит?

А что происходит со мной? Если я могу оправдать судебную расправу над четырьмя полковниками и десятком рядовых солдат, почему ЦРУ не может оправдать убийство нескольких сотен детей? Александер попытался убедить себя, что это не одно и то же.

Командующий тоже был бледен, когда выключил телевизор.

– Дерево свободы иногда нужно поливать кровью, – пробормотал он. – Мы не должны думать об этом, Пол. Это нелегко, но так нужно. Государство не идеально, но это то государство, которое нам платит за службу.

Александер внимательно всмотрелся в лицо своего командующего. Генерал едва выдавил эти слова; он уже готовился произнести их, обращаясь к тем немногим офицерам, занимающим критически важные должности и узнавшим об этом вопиющем преступлении, но вынужденным выполнять свои обязанности, словно ничего не случилось. Придет день расплаты, сказал себе Александер, день расплаты за все преступления, совершенные во имя демократии. Он подумал, доживет ли до этого дня, и пришел к выводу, что не доживет.

Вашингтон, Округ Колумбия </p>

Так вот к чему привели игры патриотов, подумал Стерджес, глядя на груду развалин на экране телевизора. Солнце все еще сияло в небе, хотя близился вечер. Пожарные и солдаты почти закончили свою работу. Разбирая развалины, они забрасывали тяжелые обломки в кузова самосвалов, которые подходили один за другим.

Нужно будет зайти в церковь, подумал Стерджес, глядя на то, с какой запоздалой осторожностью подняли очередное маленькое тельце. Оставалось еще несколько ненайденных детей, и надежда по-прежнему теплилась в сердцах спасателей. Рядом стоял военный врач в армейском мундире, держа наготове в дрожащих руках сумку с медикаментами. Слева армейский майор содрогался от рыданий. У этого человека, несомненно, есть семья, подумал министр.

Тут же находились, конечно, съемочные телевизионные группы. Германские средства массовой информации, промелькнуло в голове Стерджес. Объективы телевизионных камер запечатлевали для вечерних новостей каждую ужасную подробность. С удивлением он увидел, что рядом с немецкими телевизионщиками работают русские и американцы. Итак, мы превратили массовое убийство в международный вид спорта для миллионов зрителей.

Ярость, охватившая Стерджеса, была слишком велика для внешнего проявления, он выключил телевизор и откинулся в своем кресле разглядывая потолок.

Значит, этот взрыв и явился решающей фазой прикрытия. Чтобы разбудить наш народ, народ Германии, только-только поверивший в мир, заставить НАТО вступить в войну, понадобилось сделать вот это.

Не может быть, сказал себе Стерджес, я ошибаюсь. Часть его сознания изучала проблему с ледяной объективностью, тогда как другая часть рассматривала личные отношения с другими членами Кабинета. Он не мог решить, чему верить. Странная ситуация для одного из членов высшего руководства страной.

Североморск, СССР</p>

– Меня зовут Герхардт Фалькен, – произнес мужчина. – Я въехал в Берлин шесть дней назад. В течение последних десяти лет я был агентом Министерства государственной безопасности ГДР и Службы безопасности ПНР. Мое задание заключалось в том, чтобы ликвидировать руководство ФРГ в четверг, во время концерта, с помощью бомбы, заложенной в кладовой прямо под сценой у Бранденбургских ворот. – Летов и Горев, словно зачарованные, не отрывали взглядов от экрана телевизора. Поразительно, насколько тщательно все подготовлено! «Фалькен» говорил по-немецки без малейших ошибок – прекрасная дикция, точное соблюдение грамматики, то, к чему стремились учителя немецкого языка и литературы в ГДР. У него была речь жителя Берлина.

– На протяжении многих лет я руководил фирмой по импорту и экспорту и торговал с ФРГ. Неоднократно приезжал сюда и всякий раз пользовался прикрытием своей фирмы, чтобы руководить действиями агентов немецкой и польской разведок, в задачу которых входило ослабление вашей страны и шпионаж, направленный на подрыв деятельности правительства и вооруженных сил.

Наплыв камеры, лицо Фалькена крупным планом. Он читал свое признание монотонным голосом по листу бумаги, лежащему перед ним, и почти не поднимал глаз к устремленным на него объективам. С одной стороны лица, за очками, виднелся огромный синяк. Когда он перелистывал страницы, руки его дрожали.

– Похоже на то, что его как следует обработали, – заметил Летов.

– А ведь это интересно, – ответил Горев. – Создается впечатление, что они намеренно дают нам понять, что избивают людей во время допросов.

Летов фыркнул.

– Ты хочешь сказать, что они дают нам понять, что избили парня, убившего не одну сотню маленьких детей? Да этого мерзавца можно сжечь на костре, и никто не возразит, даже пальцем не шевельнет в его защиту. Они все очень серьезно обдумали, Анатолий.

– Я хочу подчеркнуть, что в мои намерения не входило убивать этих детей, – продолжал Фалькен более твердым голосом. – Правительство ФРГ – закономерный объект политического терроризма, но моя страна не воюет с детьми.

Яростный шум донесся откуда-то из-за телевизионной камеры. Словно по команде камера отодвинулась назад, и на экране появилась пара сотрудников БНД в офицерской форме, они стояли по обе стороны от арестованного, бесстрастно глядя перед собой. Аудитория состояла из двух десятков людей в штатском.

– Зачем вы приехали в нашу страну? – резко спросил один из них.

– Я не приезжал. Я живу здесь.

– Почему ваша страна захотела убить руководство ФРГ?

– Моя профессия – шпион, – произнес Фалькен, пожав плечами. – Я выполняю задания и не задаю таких вопросов. От меня требуется только одно – следовать приказам.

– Как вас арестовали?

– Меня схватили на Восточном вокзале. Мне не сказали, каким образом им удалось выследить меня.

– Любопытно, – задумчиво сказал Летов.

– Он назвал себя шпионом, – заметил Горев. – Так не принято говорить. В таких случаях называют себя разведчиком, офицером, сотрудником. Агент – это иностранец, работающий на нас, а «шпион» – вообще унизительное слово. Немцы и американцы пользуются теми же выражениями, что и мы.

Час спустя прибыла информация, собранная сотрудниками КГБ и ГРУ. Телекс гласил: Герхардт Ойген Фалькен. Сорока четырех лет. Родился в Штеттине. Учился в школе, успешно, но на фотографии среди выпускников школы он отсутствует. Служил в армии ГДР согласно воинской повинности, в транспортном батальоне, все документы о котором погибли двенадцать лет назад при пожаре казармы. Уволен из армии с благоприятными отзывами командования за безупречную службу – документ найден среди его личных вещей. Окончил университет, бакалавр гуманитарных наук, хорошо учился, но и здесь его фотография отсутствует, а три профессора, поставившие ему хорошие оценки, не припоминают его. Небольшая фирма, занимающаяся импортом и экспортом. На вопрос, откуда у него деньги, чтобы основать фирму, никто не смог ответить. Жил тихо и незаметно в Шведте, на границе с Польшей, одинокий холостяк. Приветлив, неизменно здоровался с соседями, но не ходил к ним в гости и не приглашал к себе. Хорошо – его пожилая секретарша сказала «очень вежливо» – относился к своим служащим. Часто путешествовал. Короче говоря, многим известно было о его существовании, немало компаний сотрудничало с его фирмой, но никто ничего не знал о нем лично.

– Представляю себе, что напишут газеты, – на этом парне явный отпечаток сотрудника КГБ или «Штази». – Горев оторвал с телекса лист бумаги и вложил его в папку. Через полчаса ему предстоит доложить о происшедшем командованию Северного флота. И что он может им сказать? – подумал он.

– Скажи адмиралам, что западные немцы собираются напасть на Польшу. Кто знает, может быть, на этот раз им удастся захватить её полностью, – посоветовал Летов.

– Да ну вас, Яков Сергеевич!

– Ну, хорошо, пошутил. Тогда, может быть, просто операция направлена на то, чтобы реально ослабить международные позиции СССР, подставить Польшу и саботировать выход Германии из НАТО? Такой будет позиция амеров, Анатолий. – Летов посмотрел в окно. – Перед нами классическая операция, проведенная ЦРУ. Этот Фалькен – глубоко законспирированный штатовский агент. У нас нет ни малейшей возможности узнать, кто он, откуда появился или, разумеется, на кого работает – если только не произойдет чего-то неожиданного, а я готов поспорить на ящик коньяка, что такого не случится. Мы знаем – вернее, предполагаем, – что поляки или «Штази» не настолько безумны, но все указывает на них. Передай адмиралу, что происходит что-то катастрофически опасное.

Горев так и поступил, хотя при этом подвергся жестокой критике со стороны командующего флотом, который желал получить достоверную информацию.

Кувейт </p>

– Джентльмены, через полтора месяца мы начнем наступательные операции против сухопутных сил ОВД – того, что останется от них и СССР, – начал генерал Александер. Он объяснил причину такого шага. Собравшиеся командиры корпусов и дивизий бесстрастно выслушали его. – Нашей свободе и демократии угрожает более серьезная опасность, чем когда-либо за последние двести лет. Мы потратили четыре месяца, чтобы привести наши армии в состояние высочайшей боевой готовности. Вы и ваши подчиненные отлично проявили себя, и я могу только сказать, что горжусь службой вместе с вами.

– Впрочем, о душах пусть заботятся капелланы. – По лицу Александера пробежала улыбка. – Мы профессиональные офицеры Армии США. Нам известна поставленная перед нами задача. Мы знаем, почему она поставлена. Судьба этой страны зависит от того, насколько успешно мы выполним свой долг. Все остальное отступает на второй план, – закончил он.

И тут же мелькнула мысль: чепуха, здесь нет ничего второстепенного.