11. Дары и откупные (1/2)
Вэй Усянь приходит в себя через два дня.
Цин… Слово «удивлена» не отражает и сотой доли ее чувств. Она, сказать честно, не слишком надеялась на то, что он вообще очнется, что уж говорить о столь коротком сроке забытья?
Правда, сперва он тихо бредит, шепчет безголосо: «Шицзе, больно». Цин тоже больно: любой нормальный человек звал бы маму. Вэй Усянь, сколько Цин его знает, в болезненном забытье всегда зовет шицзе. Лань Ванцзи, каменно застывающий у его постели, когда нет нужды стирать испарину или менять повязки, словно зажигается внутренним светом и с надеждой смотрит на нее, Цин пожимает плечами: то, что он потихоньку всплывает из забытья, еще не значит, что он выживет и выздоровеет. Точнее, здоровым ему уже не бывать никогда, обратить вспять процесс омертвения тканей возможно только в том случае, если прогонять через сердечные меридианы поток ци ежедневно в течение хотя бы пары лет. У Вэй Усяня нет ядра, нет меридианов — пропущенный сквозь собственное тело массив энергии ненависти выжег в ничто все, что у него было, превратив, по сути, в самого обычного человека. Сейчас Вэй Усянь не смог бы воспользоваться даже темными практиками. В его теле уровень ци, рассеянной по тканям и органам, как то и полагается простому человеку, немного занижен, но оно и понятно: после того, как в его груди покопались нежные пальцы Цин, так и должно быть. И лишь в бывшем даньтяне, как инородное тело, ощущается сгусток ян — все, что осталось от энергии, переданной ему Лань Ванцзи за время работы артефакта.
Что удивительно, артефакт все еще работает. Сейчас он почти постоянно светится, так что приходится обматывать браслеты слоем бинтов, чтоб не мешали отдыхать. И поить Лань Ванцзи обезболивающими травами, потому что артефакт наказывает его — ведущего — за чрезмерную, опасную для жизни поднадзорного боль. Артефакту ведь не скажешь, что эта боль была во благо Вэй Усяня.
К вечеру Вэй Усянь открывает глаза.
Он смотрит, но явно не узнает никого в первый кэ, и это нормально, хотя Цин надеялась, что память не пострадает. Но за время операции его сердце останавливалось трижды, и трижды ей приходилось пропускать через него свою ци, чтобы заставить биться снова. И это не считая того, что ее ци прогулялась по всем его сосудам, очищая, расширяя кровоток. Душа, память и разум человека хранятся в сердце. Если повредить ему — повреждаются и они.
Спустя пару фэнь Вэй Усянь смотрит уже более осмысленно, зовет:
— А-цзе… — и улыбается сухими, трескающимися губами.
Вэнь Цин протирает ему губы травяным настоем, позволяет проглотить несколько капель, ставит пиалу с ложкой перед Ванцзи:
— По одной ложке каждые два кэ. Не больше.
На выступе скалы стоит мерная свеча, приобретение дорогое, но необходимое для целителя. Цин зажигает ее. Наконец-то ей можно вернуться в ее дом и без чужих ушей расспросить брата о его новых возможностях. Она выбирает это ради того, чтобы дать Усяню восстановиться, иначе — она себя знает! — накинется с вопросами на едва очнувшегося подопыт… пациента, конечно же, пациента.
То, что Вэй Усянь очнулся и в себе, словно развязывает узел в её груди: несмотря на то, что впереди ещё долгий путь по восстановлению, и неизвестно, удастся ли Вэй Усяню жить хотя бы вполовину полноценной жизнью после такого — уж она понимает всю хрупкость его здоровья… Вэнь Цин словно заразилась оптимизмом от Лань Ванцзи. Её люди в безопасности, Вэй Усянь всё ещё жив, несмотря на все попытки убиться наиболее причудливым способом, а Вэнь Нин, очевидно, больше не так зависим от него и гораздо сильнее. А через четыре дня прибудет Лань Сичэнь, который сказал, что у них появились союзники — и значит, они, возможно, ещё побарахтаются…
Брат ждёт её в хижине — с приготовленным лёгким ужином и водой для умывания. Раньше к подобным хозяйственным делам его особо не подпускали — не хватало гибкости пальцев и контроля над силой, чтобы не ронять и не крошить посуду во время мелких действий. Сейчас… Вэнь Цин придирчиво осматривает нарезку из овощей — получилось не хуже, чем у живого. Кусочки именно такие, как она любит, и сердце колет теплотой от того, что он помнит это. Вэнь Цин не удерживается, берёт его за руку, внимательно осматривает: до сих пор она толком и не исследовала его, совершила лишь поверхностный осмотр — который оставил после себя больше вопросов, чем ответов.
— Сестра, — удивительно, но его голос так тверд и не дрожит, когда он отнимает руку и говорит, придвигая ей тарелку: — Сестра, сперва ужин, а после — все остальное. Прошу тебя.
В этом «прошу» слишком много «требую», и Цин, изумленная до глубины души — что, гуй побери, Вэй Усянь сделал с ее братиком?! — повинуется, берется за палочки, полностью съедая все, что А-Нин подкладывает и подкладывает в ее тарелку, не разбирая, овощи там или мясо.
Когда ужин закончен, он снова сам собирает посуду и идет ее мыть. Цин следует за ним, следя за тем, как ловко его нынешнее тело управляется с любыми движениями. Он гибкий, как раньше, но эта гибкость не скована робостью. Он сильный, как раньше, до смерти, но насколько он равен тому себе, что был лютым мертвецом? Задавая вопрос, она не особенно ждет ответа, но А-Нин улыбается и бьет раскрытой ладонью по давно уже мешающемуся на тропе валуну. Валун рассыпается мелким щебнем.
Сильнее. И — прочнее, однозначно. Сильнее и прочнее, определяет она после осмотра той руки, которой он это сделал — раньше А-Нин уже пытался проделывать подобное, но Вэй Усянь запретил: А-Нин тогда оцарапался, а как восстанавливать мёртвые ткани — Вэй Усянь понятия не имел. Хочется проверить, как с этим дело обстоит сейчас, но решимости не хватает. Усянь, конечно, разобрался, в конце концов, как именно заставить восстановиться то, что мертво — не зря же загнал братика в кровавый пруд, где, скрытая на дне, таилась Печать. Сейчас на теле А-Нина нет ни единого следа от той ужасной раны, которая его и убила. Белая кожа безупречна, словно у прекраснейшей из красавиц императорского гарема… Вэнь Цин ловит себя на этой мысли и прыскает, потом хохочет, а потом — рыдает на груди у брата, выплескивая все напряжение прошедших дней.
— Сестре лучше? — мягко поглаживая ее, выпутав из прически шпильку и распустив волосы, спрашивает А-Нин. — Может этот брат расчесать сестру?
Вэнь Цин позволяет и убеждается еще раз: и ловчее. Пальцы брата совсем такие же гибкие и ловкие, как при жизни. И снова — нет, ловчее, лучше, потому что более не скованы робостью. Он изменился не только внешне, но и внутренне, и ей приходит в голову еще раз расспросить, только теперь уже намного тщательнее, о ходе ритуала.
— Да, — говорит А-Нин. — Конечно же, кровь была Сянь-гэ.
— Да, — говорит он, подумав и помедитировав, чтобы вспомнить полнее, — несколько искорок вылетело из его груди.
Цин глубоко вздыхает: значит, ей не показалось. Этот ритуал сделал их с А-Нином братьями и по крови, и по душе — Вэй Усянь в своей безграничной щедрости отдал ему частичку собственной шень, бессмертной души, закрывая нанесенные смертью раны.
Какие из черт характера Вэй Усяня теперь проявятся в А-Нине — предугадать сложно. Чуть больше смелости — это уже и теперь видно. Но что ещё? Любопытство? Бесцеремонность? Авантюризм? Или смелостью всё ограничится? Или же А-Нин станет похож на Вэй Усяня во всех сторонах характера — но весьма ограниченно?..
Вэнь Цин не любит те эксперименты, в которых она никак не может контролировать их ход, лишь наблюдать. То, что теперь объектом подобного эксперимента стал её братик, а речь идёт о такой хрупкой материи, как душа, тоже печалит, но вариантов особо и нет, кроме как расспросить Вэй Усяня. Который на эти вопросы ответов может и не знать, лишь предполагать, как и сама Вэнь Цин.
Лучшим средством отвлечься от того, чего она не понимает, для Вэнь Цин всегда было заняться чем-то понятным. Так что она раскладывает скудные запасы трав, перебирает, перетирает, привычно покрикивая на брата, который берется ей помогать… Крики сходят на нет, когда она понимает, что все, что он делает — сделано едва ли не лучше, чем у нее.
— Но ты ведь хотела именно так? — непонимающе моргает на ее почти что претензии А-Нин.
В копилочку знаний о нем вносится пункт: «зрячесть души»<span class="footnote" id="fn_31521368_0"></span>. Это настолько редкое умение даже для заклинателей, что о нем написано преступно мало. И уж это — точно не свойство души Вэй Усяня. Хотя… а что она на самом деле знает о его душе?
До ночи Вэнь Цин и А-Нин экспериментируют с этим новым его свойством, прерываясь лишь на необходимые осмотры А-Сяня, готовку, попытку осторожно накормить больного, присмотр за тем, чтобы свою полную порцию съел Лань Ванцзи… Далеко за полночь Цин валится в постель и впервые за последние пять… шесть?.. скорее, шестнадцать лет чувствует себя счастливой. Действительно счастливой. Потому что у ее брата — впервые за эти шестнадцать гуевых лет — целая душа.
Следующие дни наполнены работой и — конечно же — исследованиями. Вэй Усянь — А-Сянь, Цин учится называть его так, потому что он теперь ей брат, да и давно пора было научиться, ведь сколько пережито вместе! — еще очень слаб, и подолгу бодрствовать не может. Как не может и говорить слишком много. Но перед тем как начать эксперимент, он не зря потратил столько времени на записи. Вэнь Цин разбирается в них, А-Нин осторожно переплетает листы, добавляя в каждую книжицу пустые: А-Сянь предупредил, что записал не все, и нужно место, чтобы добавить позже.
— «Заметки Ушансе-цзуня о Мо Дао и первых шагах на этом пути»? — Цин выгибает бровь, читая название, выведенное с тщанием и почти каллиграфически на титульном листе.
— Имею право — это мое хао, — в серых глазах впервые загорается знакомый упрямый огонек, и Цин верит, что он поправится. Теперь — да.
У них остаётся два дня до прихода Лань Сичэня с гостями. И если глава Лань видел их уже всякими, то терять лицо — то есть демонстрировать заметки Вэй Усяня в полном объёме, как и просвещать, что именно и с кем он сделал, чтобы довести себя до того состояния, в котором он сейчас, — нежелательно.
Вэй Усянь на это пытается пожимать плечами:
— Меня просили что-то сделать с А-Нином и Печатью — я сделал!
— А лучше бы не делал. — Цин поджимает губы, но тут же смягчается: — По крайней мере, я сомневаюсь, что твой гений оценят наши гости. Про то, как опасно показывать кому-то А-Нина, ты знаешь не хуже меня.
Вэй Усянь смотрит на нее очень внимательно. Что таится в этом взгляде, она все ещё понять не может.
— А-цзе, я обещал тебе вернуть брата к жизни. Я исполнил обещание?
— Исполнил. И я бесконечно благодарна тебе! — Вэнь Цин встаёт и кланяется ему.
Он приподнимает руку, слабо фыркает в неприятии церемоний.
— Кто бы и что обо мне ни говорил, я исполняю свои обещания. Рано или поздно. Да, иногда так, что это… — судорожный вздох — ему все еще больно говорить. — Это бывает криво, как с А-Чэном. Но зато теперь я… ха-ха-ах… всегда с ним… А-Нин жив, но теперь он не совсем правильный заклинатель. Мне жаль, что ему придется стать отшельником на этой проклятой горе. Но он… хах… он не привязан к ней! Он просто хранитель ее энергии. Со временем, когда тьма очистится, он станет просто могущественным темным заклинателем. Но кто об этом узнает, если действовать аккуратно? Не так, как этот глупый Вэй. Или я снова неправ? Лань Чжань? Рассуди нас.
Лань Ванцзи ответить не успевает — слово берёт А-Нин. Цин всё ещё непривычно, что он может вот так прямо высказываться, не прячась за ней и не дожидаясь, пока его спросят напрямую, но она не может этому не радоваться.
— Сянь-гэ, это не важно, сколько времени я здесь проведу — гору стоит очистить хотя бы в благодарность за то, что на этот год она дала нам приют. Не говоря о том, что очищать землю от тьмы — обязанность любого заклинателя. Сестра, Сянь-гэ, не беспокойтесь обо мне, я не пропаду. Вы смело можете говорить главе Лань, что лютый мертвец упокоился там, где ему и положено — на могильнике, — на этих словах а-Нин слегка неуверенно улыбается собственной шутке. Тем более что он недоговорил в лучших традициях Лань — лютого мертвеца действительно больше не существует…
— Вэнь Цюнлинь! — тихий голос Усяня звучит внезапно как-то даже торжественно: — Хочу чтоб ты знал — этот гэгэ гордится тобой. И всегда считал тебя самой милой баоцзы в клане Вэнь.
Последние слова, конечно, выбивают всех из колеи, но — что странно — Вэй Усянь даже не улыбается. И подтверждает: