Глава 17. Соня (1/2)

Произошедшее как громом её поразило: сидела нахохлившейся пичугой в своём любимом кресле под торшером, с первой попавшейся книгой на коленях. Пыталась читать: пробегала глазами одну и ту же строчку, совершенно не понимая смысла. В голове непрестанно вертелось: «У отца будет ребёнок от другой женщины. У него будет ребёнок от той тётки. Верка беременна от папы…»

Бабушка лежала в своей комнате.

Соня слышала, как она объясняла по телефону, что не сможет прийти на празднование. И голос у неё был таким… таким старым, что Соне вдруг стало страшно: а вдруг бабушка умрёт?

Захотелось ткнуться ей головой в ладони, как в детстве делала, чтобы почувствовать, какие они тёплые и надёжные, чтобы убедиться, что с ней всё хорошо…

Но нельзя. Там мама. Они разговаривают… Прислушалась. Даже смогла различить гневное:

«Кому?! Сама виновата!..»

Открывшаяся дверь бабушкиной комнаты ударила о стену. Мамины стремительные шаги. Хлопнула входная дверь. Тишина. Соня поёжилась. Зубы вдруг принялись выбивать дробь.

Приложила ладонь ко лбу:

«Прохладный», — огорчилась. Свалиться бы сейчас с температурой, чтобы и мама, и бабушка забегали, запереживали. Чтобы сплотились в этом переживании. Соня даже согласилась бы серьёзно поболеть.

«Лежала бы в постели, смотрела в потолок и молчала. А они бы метались, глядели виновато-испуганно, позабыв о том, что произошло на даче… — Мысли скакнули: — Я никогда, никогда в жизни не буду с ним больше разговаривать! И кто у них родится, даже знать не хочу!» — зашептала, стиснув подлокотники с такой силой, что пальцам стало больно.

— Я никому не нужна! Никому! — всхлипнула от жалости к себе. — Вот уйду… — Отбросила книгу, пробормотала зло: — Навсегда!

Чуть помедлив у двери бабушкиной комнаты, махнула рукой и пошла ко входной двери.

Накинула куртку, переобулась и тихонечко выскользнула из квартиры.

Соня шла куда глаза глядят. Ей так всегда лучше думалось. А подумать, отбросив эмоции, было нужно, потому что она попросту не знала, что ей делать дальше.

«Маме всегда было всё равно, как там папа. Она только о своей студии и думала! Ей и на меня плевать, — Соня порывисто вытирала слёзы, бегущие по лицу. — А бабушка только о своём здоровье и ЗОЖе беспокоилась: «Конфеты — вредно! Пироженки — вредно! Мясо — гниёт! Молоко — бродит!» — передразнила слезливо, пытаясь, уж и сама не зная, то ли распалить, то ли уменьшить злость на родных.

Опустилась на лавочку возле детской площадки, смотрела на играющих ребятишек, но ничего вокруг не замечала.

Захотелось опять стать маленькой. Бегала бы сейчас с другими детьми и горя не знала.

Соня зашмыгала носом. Никогда ещё она не чувствовала себя так одиноко и потерянно. От сосущей боли внутри захотелось в тепло, горячего чаю, с кем-то поговорить, чтобы выслушали, пожалели, дали совет дельный. Тоскливо вздохнула — нет у неё никого такого.

«Все тебе не такие! Глупые! Неинтересные!» — принялась громить себя и свою замкнутость.

Вдруг вспомнилась Даша.

— У нас ведь занятие! А у меня даже ручки с собой нету, — прошептала растерянно-обрадованно.

***</p>

— Привет! — Даша улыбалась так искренне, что Соня едва не разрыдалась.

В квартире вкусно пахло ванильной сдобой. Она сглотнула вязкую слюну. Вспомнила, что со вчерашнего дня не ела.

— Мы с бабушкой напекли ватрушек. Ты любишь?

Соня только и смогла, что головой кивнуть, боясь расплакаться.

Ей очень понравилась кухня: занавески в бело-голубую клетку, на широком подоконнике монстера в большом керамическом горшке. Кухонный стол, непривычно круглый, накрыт клеёнчатой скатертью в тон занавескам. Деревянные буфет и стулья поблескивают тёплой желтизной. И такой вкусный запах выпечки, золотистая гора которой покоится на блюде, на столе. На табурете у плиты восседает крупная женщина.

— Это моя бабушка, — Даша подошла к ней. Обняла, обвив шею руками. Чмокнула в щёку. — Бабуль, а это Соня. Мы будем заниматься! — и столько радостной уверенности было в её голосе, что Соне тоже стало радостно. Она искренне улыбнулась такой чудесной бабушке, милой кухне, аппетитным ватрушкам и вообще всему!

— Добрый день, — улыбнулась Дашина бабушка. — Сперва поешьте, а потом уж и заниматься можно. Дашута, достань-ка тарелочки в цветочек с верхней полки. Сонечка, а ты любишь какао?

— Ба, сейчас говорят «горячий шоколад», — донеслось из буфета.

— Вот ещё, — махнула та рукой, — эти мне американские штучки. Сонечка, да ты садись. В ногах правды нет. — Повернулась к плите, открыла дверцу духовки. Оттуда так и пахнуло сытным жаром.

Соня глубоко вдохнула, чувствуя, как тело наполняется теплом, покоем и уютом. Опустилась на стул, умиротворённая.

До чего же ей здесь нравилось! Вот так бы сидела, неторопливо беседовала…

— Дашут, зови маму к столу, — бабушка неспешно сняла передник. Повесила его на крючок. Соне вспомнилась своя кухня. Аскетичный минимализм. Никаких тебе цветов, салфеточек и прочих «пылесборников» — бабушкино любимое слово.

«Да и когда у нас выпечкой с какао пахло? Когда в последний раз вместе за столом собирались? Каждый как-то сам по себе, на ходу… Кроме бабушки: каждое утро усядется за стол с прямой спиной, будто палку проглотила, локти острые оттопырит и давай свои заветные семьдесят шесть зёрнышек риса тщательно пережевывать».

Дашина мама, Людмила Ивановна, Соне тоже понравилась.

«Очень классная! Офигенное чувство юмора», — думалось под неспешный и комфортный разговор.