Глава 33. Чонгук (2/2)

Крупно вздрогнув на обращение к себе, Тэхён скукоживается и быстро протирает рукавом влагу под носом, словно боится, что ее увидят альфы — уже давно заметили, волки они или кто. Выпрямившись, он даже сам поднимается на ноги и кивает Хосоку, дав согласие не понятно на который из вопросов.

Лекарь поджимает губы в тонкую линию и смотрит на ссутуленную спину омеги, который медленно побрел в сторону тропы, потихоньку заучивает пути по деревне и вокруг нее. Проводив взглядом спину Тэхёна несколько метров, Чонгук аккуратно поднимается на ноги, избегая быстрых движений из-за головокружения, и кивает Хосоку, который остался пока что с ним.

— Я не понимаю, — лекарь говорит едва различимым шепотом, который Тэхён чуть впереди точно не услышит. Шаг в шаг вожак с ним двигаются за омегой, оставаясь в зоне его глухоты. — Никогда не видел, чтобы волку было больно от давления.

— Даже волчата переносят, — Чонгук согласно кивает и всматривается в фигуру омеги, стараясь не замечать, что Тэхён впереди немного шатается — скорее всего из-за потери крови Чонгук так видит мир, ведь если бы Тэхёну было бы настолько плохо, Хосок придерживал бы его. — Он на травы реагирует так же, как мы?

— Его тело слабее, дольше заживает и шрамы легче остаются. Но да, я не заметил отличий в травах, — вместо Тэхёна Хосок подхватывает под локоть Чонгука, поставив точку в размышлениях альфы, кого из них действительно шатает.

— Я могу понять, что он человек, а не волк, поэтому давление на него влияет сильнее. Но, святая, если мы настолько сильнее человека: слух, зрение, сила, еще и это, — Чонгук запинается ногой о корень и одновременно с этим в словах. Он замирает и смотрит на пушистые волосы Тэхёна, в которых уже успели запутаться пара листиков.

Скорее всего он опьянен отварами Хосока, иначе некотролируемо растущую потребность в омеге, его защите рядом с собой, Чонгук объяснить не может.

— Что ты мне дал? — Вопрос срывается с уст быстрее, чем вожак успевает закончить прошлую мысль. Она кажется уже не столь важной, особенно в сравнении с чувством, как важно ему сейчас успокоить Тэхёна.

— Зато было не так больно, — Хосок едва заметно улыбается и тащит Чонгука дальше, но вожак упирается пятками в землю, тормозя.

— Иди с Тэхёном. Я справлюсь сам, — даже находясь в обличии человека, Чонгука кроет абсолютно волчьими инстинктами. Хочется подставить свои уши под руку, а после улечься сверху и греть своей шерстью в прохладе ночи. — Мне нельзя быть с ним сейчас рядом.

— А может наоборот, стоит? — Оторвав от уже достаточно далеко ушедшего Тэхёна взгляд, Чонгук вглядывается в темные глаза Хосока, чем-то отливающее в сумерках. Уже знакомое, странное чувство проползает вдоль позвоночника, но Чонгук оставляет обвинения или догадки при себе.

Не столь важно, что именно Хосок ему дал. Было и правда не так больно, как могло бы при наложении швов, а остальное… С остальным Чонгук и без снадобий почти что смирился и принял.

— Зайду утром, — вожак ставит точку и выдергивает свою руку из захвата лекаря. Приходится правда придержаться за дерево, но Чонгук устаивает один. — Позаботься о нем, Хосок.

— Как вожак просишь? — Лекарь щурится по-доброму, но дает Чонгуку возможность оставить его без ответа, быстро развернувшись и пустившись бегом до Тэхёна.

Смотря, как Хосок касается плеча Тэхёна, а он тут же замирает и вскидывает на него взгляд, а после припадает к груди, давая Хосоку крепко обнять себя, Чонгук прикусывает себе губу, отгоняя сумрак из сознания. Он сворачивает в сторону леса, не имея больше сил смотреть на доверие Тэхёна, которым он то ли никогда не обладал, то ли потерял его, и медленно бредет от дерева к дереву, в сторону другой, тоже плавающей в сумраке души.

Только в отличии от Чонгука, Чимин, еще не обратившись обратно в человека, позволяет себе тонко поскуливать, выплескивая эмоции.

Из-за раны — или того, чем опоил его Хосок, — Чонгук тяжело ориентируется. Слух резко стал хуже, не до такой степени, как у Тэхёна, но, привыкший к острому, Чонгук чувствует себя почти что беспомощным.

Поэтому полагаться приходится на человеческое. Чонгук отлично знает Чимина, как никак росли плечом к плечу. А оттого следует в сторону дома, в котором сейчас Юнги. Чимин бы не зашел внутрь в таком состоянии, хотя бы не смыв с себя кровь, а значит бродит по лесу где-то неподалеку.

Вожак оказывается почти что прав: Чимин действительно находится в лесу, неподалеку от спящего от похожих настоек Юнги, только вот не бродит, а лежит. Услышав его скулеж, пробирающий на мурашки, Чонгук пробирается к нему, совсем не заботясь о тишине собственных шагов, на это просто не хватает сил. Благо Чимин, точно услышав его куда раньше, чем Чонгук смог его найти, не убегает, остается на месте в еще не полностью опустившейся на лес ночи. Лежит на опушке, где когда-то тоже кинулся на Чонгука, защищая то же, что сейчас — новообретенную семью в лице человека.

— Хоть умылся, — скользнув взглядом по мокрой шерсти, Чонгук садится на расстоянии пары метров от омеги и смотрит тому в глаза, пока Чимин не поджимает уши и не уводит свой взгляд в лес, выдав громкое поскуливание. — Раскаиваешься.

Волки не умеют врать, как и рационально мыслить. Они — скопление чувств, которые приходится проживать, а не о которых думать. Чонгук сам, избегая мыслей о многом, обращается в волка. Так действительно проще.

— Чимин, — тот мгновенно реагирует на имя, вскинув морду в сторону альфы. Скулит, правда, снова, в глаза избегает смотреть и уши свои все жмет к голове. Правда раскаивается, болит у него в душе. — Иди сюда, несчастье.

Смягчив голос, Чонгук вытягивает перед собой руку, а стоит Чимину на нее посмотреть, хлопает по месту рядом с собой. В кой-то веки послушный омега, не переставая жалобно скулить под нос, поднимается и медленно шагает к Чонгуку на присогнутых лапах, словно бы альфа может на него замахнуться и ему нужно будет быстро убегать. Нервы в волчьем обличии тоже совсем иначе проявляются, инстинктами.

До самого Чонгука он почти ползет, а перед ним — замирает, даже дыхание почти что задерживает, прислушивается и принюхивается к альфе всем существом. Чонгуку же нестерпимо хочется в постель и спать минимум до обеда, впервые за год, отчего он едва ли бережно подхватывает по-волчьи визгнувшего Чимина за бока и тянет к себе, умещая на коленях будто человеческого ребенка.

Скрюченный в клубок с собранными на животе лапами Чимин выглядит невиннее обычного и уже привычной лаской к себе топит сердце альфы. Чонгук с нежностью целует его между ушей и увереннее прижимает к груди одной рукой, а второй мягко проводит между ушей, предупреждая о намерении и только потом аккуратно касается одного из ушек, нежа его по шерсти.

Скулить Чимин не продолжает. Сидит с затаенным дыханием долгое время, за которое Чонгук едва не засыпает, но омеги из объятий так и не выпускает, а после, совсем не заботясь о собственном виде, прямо в руках Чонгука обращается человеком. Под рукой вместо уха появляются влажные волосы, а компактное тело занимает теперь все ноги альфы, но он не против, лишь удобнее перехватывает за талию, да тянет кое-как свой плащ, чтобы хоть немногим укрыть нагое тело омеги.

— Прошу, прости меня, — у Чимина голос хрипит от слез. Странно, что волк скулит всегда на высоких интонациях, а люди же плачут на противоположных. Но обе этих интонации сердцу невозможно сложно слышать. — Пожалуйста, прости! Я так сильно виноват перед тобой, видит Тэлике, мне не место-

— Тебе место в моей стае, не смей думать иначе, — вожак обрывает его со строгостью, от которой Чимин резко сжимается калачиком. И звучно всхлипывает, а оберегая его от истерики, Чонгук старается смягчить голос, окутать его теплом. Он — безопасность для любого в стае, но особенно — для близких. — Шрам вряд ли останется, я буду в порядке уже завтра. То, что ты сорвался и дал животному началу взять верх, я, как вожак, не приветствую. Но, как твоя семья, понимаю и прощаю. Ты защищал члена семьи, ты выбрал Тэхёна своей семьей, а сердцу не прикажешь, ему даже нестрашные поводы без знания ситуации велят защищать. Кто, как не я, может тебя понять?

— Чонгук, — Чимин скулит его имя уже больше по-волчьи, высоким голоском, и отстраняется, чтобы заглянуть своими красными глазами в лицо, красиво роняя слезу на щеку. — Прости! Мне жаль настолько, что душу вывернуть хочется. Ты — замечательный вожак и семья. Я недостоин быть в твоем кругу.

— Глупый, — чуть улыбнувшись, Чонгук смаргивает с глаз усталость и нежно целует Чимина между нахмуренных бровей. — Это я не заслужил вас.

— Злишься? — Будь Чимин в обличии волка, снова бы прижал уши к голове и глаза сделал бы жалостливые. Но пока он лишь смотрит человеческими, большими из-за влаги в них и красноты, прямо в душу вожака.

— Устал.

Не получивший прямого ответа Чимин лишь кивает и не требует большего. Будто не хочет лишний раз дергать Чонгука, а у того просто нет сил пояснять.

— Как… Тэхён? — По заминке слышно, что Чимину не по себе спрашивать. Почти сразу же воздух вокруг них наполняется горечью, похожей вкусом на бруснику.

— Сам привел ко мне Хосока, поэтому не так страшно, как ты представляешь, — всего на короткое мгновение лицо Чимина становится светлее, таким, каким было до охоты. Но после снова гаснет, и омега сжимает губы в линию, задумавшись явно о чем-то тяжелом для него.

Чонгук не торопит. Он, кажется, проваливается в сон, короткий совсем, но полный усталости. Чтобы поднять веки приходится прикладывать усилия, как чтобы поднять ногу после длительных забегов в горы.

— Тэхён так ярко чувствует нас, — Чимин наконец выдает свою мысль, пока Чонгук в очередной раз борется со своими несносными веками. — Это так глупо, я разозлился, что ты специально причинял ему боль, а оказывается ты этого не делал. Но сделал я… Я сделал ему хуже, чем ты, да?

— Да, — Чонгук не утаивает, но тут же обнимает сильнее, когда Чимин сжимается в калачик с еще большим рвением. — Животные чувствуют даже не так остро, как он. Не знаю, отчего так и как скажется на нем.

— Дай Тэлике Хосоку сил найти лекарство от такой раны, — Чимин хотел добавить что-то ещё, но не решается, Чонгук видит это по его нахмуренным бровям. Но ему хватает быстрых мгновений, чтобы всё же решиться и открыться перед Чонгуком. — Я так виноват… Не знаю, как смотреть ему в глаза, Чонгук. Я чувствую, будто ножом его резал…

— Ты не хотел причинить Тэхёну боли, это важно. Он понимает это, поверь. Уверен, даже обижаться на тебя не будет. А ты наберись сил и помоги ему в ближайшие дни, пока он будет слаб.

— Это не изменит того, что я с ним сотворил… И с тобой.

— Не ты первый меня грызешь, не ты последний, переживу. Ничего не исправит того, что случилось с Тэхёном. И сегодня, и когда он попал к нам, и когда жил среди людей. Прошлое на то и прошлое, что оно позади, Чимин. За нами остается лишь выбор, как с этим прошлым жить — дать ему отравлять наше сегодня и завтра или принять и оставить за собой. Ты должен сделать последнее и помочь Тэхёну сделать то же с его жизнью до стаи.

Его слова пробираются Чимину под кожу: омега едва слышно дышит, затаивается, лишь иногда подрагивает и быстро тянется, чтобы стереть с лица влагу. Чонгук — вожак. Пусть к Чимину он пришел как друг и семья, но вожачьего из Чонгука не выгнать, а оно за годы успело стать чуточку мудрым.

Чимин внимает его словам, как словам своего вожака.

— Но всё это завтра. Я провожу тебя к Юнги, поспи сегодня с ним и завтра обязательно расскажи о случившемся.

Следом за засуетившимся Чимином, который буквально сползает с коленей Чонгука и подскакивает на ноги, альфа и сам поднимается. Смотрит на темноту вокруг, ощущая от нее легкую тревогу — непривычно не слышать далеко вокруг себя, не знать, что рядом действительно никого нет. Утешает лишь, что постовые на местах, а граница ярко пахнет и ни один зверь не должен пройти к деревне.

— Чонгук, ведь всё… Будет хорошо?

— А сейчас всё плохо? — Взяв Чимина за руку, Чонгук медленным шагом, на который только остались силы, ведет его в сторону домика, где мирно спит Юнги, даже не догадывающийся о произошедшем.

— Я не чувствую себя счастливым. Плохо не всё, а плохо мне… Кажется, будто это навсегда, — даже с расстояния пары метров Чонгук чует соль из слез, что у Чимина скатываются по щекам. Он понимает его боль, сам живет с похожей не один год, а оттого замирает на месте и, когда Чимин врезается в него, тянет того в крепкие объятия.

Вожаки не обнимают, они наставляют. Но Чонгук не только вожак для Чимина. Объятия — это язык любви.

— Не навсегда, Чимин. Но пока у тебя пусто внутри, бери счастье у других. Поверь, нам не жалко им поделиться.

— Спасибо, — Чимин шепчет ему в кожу на плече совсем задушенно, не заботясь о том, что они прижимаются друг к другу нагими телами.

А Чонгук лишь крепче сжимает его ладонь, надежнее вжимает в себя. Ему не под силу забрать чужую боль, вину и раскаяние, но даже из последних сил, не дающих упасть, Чонгук сделает всё, чтобы облегчить эту ношу.