Глава 9. Лето в Париже (2/2)
— Но сейчас я без места… — вздохнул вдруг Бурьенн, — Хлопочу, конечно, но пока… В сложившейся ситуации… Сам понимаешь.
Сказав это, Бурьенн вдруг приуныл и уткнулся носом в чашку с кофе. Повисла пауза, и Наполеоне понял, что теперь ему уже можно что-то сказать.
— Я тоже без места. Подал ходатайство в министерство и жду ответа.
— Ты — военный, в сложившейся обстановке без дела точно не останешься, — завистливо вздохнул Бурьенн. — Такие уж нынче времена…
Наполеоне сдержанно кивнул.
Он понятия не имел, чем все это для него закончится. Возможно, Майяр прав, и его ждет трибунал. Из письма Жозефа Наполеоне знал, что комендант гарнизона в своем рапорте обвинил его в мятеже и измене, а Поццо ди Борго накатал кляузу уже отдельно, лично от себя, подробно описав то, как Наполеоне, якобы, приказал стрелять в народ. По нынешним временам это было очень серьезное обвинение, и выражено оно было такими словами, что опровергнуть его было почти невозможно. Верный Жозеф был в ужасе и умолял Наполеоне уладить как-нибудь дело с доносами, потому что у него выборы на носу. В такой ситуации быть братом изменника перспектива не слишком радостная. Каково же было изумление Наполеоне, когда на следующее утро после прибытия в Париж, он спустился в холл гостиницы и встретил там Карло Поццо ди Борго, который мило улыбнувшись, сдвинул модную шляпу набекрень и ускользнул куда-то по своим делами. Наполеоне оставалось только теряться в догадках относительно того, что может сделать в этой ситуации Карло. Приехал ли он, чтобы продолжить свои интриги уже в Париже или просто развлекается.
Визит в военное министерство на Вандомской площади оставил мерзкий привкус. Наполеоне увидел там толпу чинуш вместо военных, хаос и стяжательство. Но для него в этом была только выгода — рапорт Майяра где-то затерялся, о кляузе Поццо тоже судя по всему никто ничего не слышал. Наполеоне подумал немного в коридоре и в дополнение к рапорту о восстановлении в чине лейтенанта написал прошение о производстве в подполковники. Наглость иногда лучшее оружие. Хуже чем есть уже точно не будет.
— Что ты вообще думаешь обо всем этом? Что будет дальше? — Бурьенн перегнулся через стол и заглянул Наполеоне в глаза.
Такой проникновенный вопрос он задавал Наполеоне в первый раз, и, похоже на самом деле, хотел услышать ответ.
— Ну. — Наполеоне откашлялся и выпрямился на стуле, — Сейчас во Франции осталось только три партии. Первая довольна той Конституцией, которая есть у нас сейчас. Вторая партия считает, что конституция нуждается в исправлении, чтобы наилучшим образом соответствовать принципам Свободы. И эта вторая партия, хотела бы вместо короля иметь сенат. В настоящий момент это якобинцы. И сейчас эти две партии едины. Ну и третья партия — роялисты, мечтают о возвращении деспотизма. И знаешь, что любопытно: по пути в Париж я много разговаривал с простыми людьми. И все они, как и я, друзья Конституции. Только женщины большей частью роялистки. Знаешь почему?
Бурьенн покачал головой.
— Свобода — самая красивая женщина на свете! Они просто ревнуют!
Наполеоне расхохотался на все кафе, очень довольный своей остротой, Бурьенн смеялся вместе с ним.
— А еще, хотя как ты знаешь, я всегда придерживался республиканских идей, но сейчас я считаю, что якобинцы ведут себя как безумцы, ополчившись на Лафайета, потому что…
Закончить Наполеоне не успел, потому что снаружи раздались крики, и официант услышав их выглянул на улицу, а затем резво подскочил к ним.
— Прошу прощения, господа, мы закрываемся!
Дрожащими руками, он принялся собирать со стола тарелки. Бурьенн поспешил расплатиться, и они с Наполеоне снова оказались на раскаленной солнцем Сен-Оноре.
— Глазам своим не верю, — пролепетал Бурьенн и зачем-то снял шляпу.
Прямо на них по проезжей части надвигалась огромная гомонящая толпа. Наполеоне явственно различил качающиеся над головами острые пики и вилы. Отдельные выкрики сливаясь в общий гул. Мелькали тут и там красные колпаки. Официант поспешно закрывал окна кафе ставнями, то же самое делали и хозяева других лавок. На благополучной Сен-Оноре потянуло холодком близкой беды.
— Бежим! Быстрее!
Не дав Бурьенну насладиться необычным для него зрелищем, Наполеоне ухватил его за рукав и потянул прочь. Все волоски встали на теле дыбом от страха.
— Стой! Куда ты меня тянешь, Буонапарте! Это же так инте… — пытался отбиваться Бурьенн.
Только забежав в один из переулков ведущих к саду Тюильри, Наполеоне позволил себе перевести дух.
— Что на тебя нашло? — не унимался Бурьенн.
— То! — рявкнул на него Наполеоне, — Ты хоть понимаешь, что они могут с нами сделать?! Это ж отборная сволочь! Минимум — останешься без своей красивой шляпы.
Мимо них и прокатилась волна вопящих оборванцев. Кричали разное: «Кто долой короля!», кто просто грязно ругался.
— Пойдем за ними! — канючил Бурьенн, — Это же настоящее событие! Будет потом, что рассказать.
— Это, если останешься жив, — мрачно ответил Наполеоне.
Людской поток все не иссякал.
— Как ты думаешь, а куда они идут?
— Похоже в Тюильри…
— Давай обойдем со стороны реки и поглядим хотя бы издалека, что будет.
Глупенький Бурьенн, похоже, никогда не был в серьезной переделке. Но Наполеоне вовсе не хотелось, чтобы он усомнился в его смелости.
— Ладно, я знаю как отсюда пройти на набережную, оттуда хорошо виден дворец.
Именно в этих переулках он бродил в тот день, когда вместе с Фелиппо и остальными убежал из школы.
У реки собралось уже некоторое количество зевак. Солнце палило нещадно, и, похоже, собирался дождь. Бурьенн возбужденно тарахтел, словно в жизни не видел ничего интереснее.
Толпа, было, разбилась о запертые ворота, но потом надавила, и ворота распахнулись.
— Интересно, король сейчас там?
— Наверняка! — Бурьенн аж подпрыгивал от возбуждения, — Смотри! Смотри! Они идут внутрь!
Наполеоне глазам не мог поверить: толпа густым потоком заполнила двор и затекала теперь во дворец.
— Ты хоть представляешь, что они могут сделать с теми, кто внутри? — шепотом спросил Наполеоне.
Ни за какие богатства этого мира он сейчас не хотел бы оказаться на месте короля и его семьи. Ведь хоть он и тиран у него маленькие дети… Некоторое время они с Бурьенном жарились на солнцепеке, и ничего не происходило. Потом на большой балкон вышел толстяк в красном колпаке, по возгласам толпы Наполеоне понял, что это король. Он был окружен толпой оборванцев. Рядом с ним стояла королева и ее дети, тоже в колпаках.
— Как он мог пустить их внутрь! — не выдержал Наполеоне, — Я бы на его месте приказал дать пару залпов из пушек. Человек пятьсот убило бы, зато остальные бы разбежались.
— Ты говоришь, как настоящий роялист, — заметил Бурьенн, привстав на цыпочки.
— Если бы я был королем, я бы был самым отчаянным на свете роялистом, потому что защищал бы свою семью. Посмотри, что они с ним делают! Это так унизительно!
Не в силах смотреть дальше, Наполеоне начал пробираться сквозь толпу, Бурьенн вынужденно последовал за ним.
— Где ты остановился? — спросил он Наполеоне.
— На улице Рояль-Сен-Рош, гостиница «Голландские патриоты», а ты?
— А я на улице Монтолон. Слушай, Буонапарте, я сегодня ужинаю в одном милом семействе, одна из сестер мне ужасно нравится. Если бы у меня была должность, я, ей-богу, женился бы. Не хочешь пойти со мной?
Наполеоне глубоко вздохнул в надежде, что Бурьенн расценит это, как выражение искреннего сожаления.
— Увы, у меня сегодня тоже свидание. Давай в другой раз?
— Ну ты только не пропадай больше, хорошо? Я обязательно тебя навещу!
Распрощавшись с Бурьенном, Наполеоне пошел по набережной, навстречу ему спешили толпы возбужденных зевак. Как мухи на дохлую кошку собрались, подумал он. Людям только дай посмотреть на чужое унижение. Как ни ужасно было это признать, ему — убежденному республиканцу — было жаль короля и его детей. Вначале он разозлился на него за слабость, но потом, обдумывая все произошедшее, понял, что король, пожалуй, в сложившейся ситуации вел себя достойно. Наверное, он сам не смог бы сохранить такое спокойствие и выдержку, когда в руках у мерзкой черни оказываются твои дети. Когда начались беспорядки в Аяччо, он первым делом испугался, что придут к нему домой. Может, именно поэтому у него тогда и сдали нервы. А, может, Паоли прав и им двигало честолюбие. Даже быстрая ходьба долго не могла унять внутреннюю дрожь. Наполеоне шел, куда глаза глядят, и уже в сумерках обнаружил, что стоит у распахнутых настежь ворот школы на Марсовом поле. Громадное здание было темно, как в тот вечер, когда они пришли сюда с Пишегрю. Школу закрыли в восемьдесят седьмом, через два года после его выпуска. В казне больше не было денег, чтобы платить за пирожные, прачечную и манеж. Интересно, что тут сейчас? Наполеоне вдруг подумалось, что Гато, мог остаться при здании сторожем. Он давно уже не отвечал на его письма.
— Эй, есть тут кто? Мэтр Гато?
Никто ему не ответил.
Осторожно отворив дверь, Наполеоне вошел внутрь и сразу понял, что здание заброшено, и внутри нет ни одной живой души. Дорогой паркет выломан, разбиты мраморные вазоны… Снятые с петель золоченые двери, валялись в коридоре. Похоже тут уже побывала голытьба из предместий. Гулко отдавались в пустоте его шаги, и сердце почему-то вдруг забилось чаще. Было в горечи, сжавшей горло, какое-то особенное болезненное удовольствие. Семьдесят шесть ступеней… Его мансарда… На двери след от щеколды, которую поставил Гато…
Почти все как раньше: железная кровать, умывальник, стул. Только окно рассохлось и не закрывается. Ветер теперь гуляет тут круглый год и принес на подоконник целый ворох сухих листьев. В его мансарде теперь пахнет прелью. Наполеоне замер на пороге, задыхаясь от странного ощущения, что стоит над своей могилой. Что-то тут точно похоронено. Наверное, его детство. И хотя часы за стеной теперь молчали, как никогда ясно он чувствовал, как течет сквозь него время.
Он заставил себя шагнуть внутрь и кончиками пальцев погладил еще теплую от солнца штукатурку стены. Из-под ног покатилось что-то. Наполеоне наклонился и поднял с пола этот предмет. Чтобы лучше его рассмотреть, он подошел к окну. В его ладони лежала позеленевшая от времени медная форменная пуговица…