Глава 22. Докладная записка директору Вальпору (1/2)

И Элиза заговорила. Когда Панория угостила ее пирожными, которыми предусмотрительно запаслась еще в Париже, Элиза одной рукой держала пирожное, а другой обнимала Наполеоне. А он не мог и не хотел высвободиться из ее объятий. История Элизы оказалась похожа на его собственную, хотя в Сен-Сире учили не военному делу, а танцам, этикету, ведению домашнего хозяйства и прочей женской ерунде. Вместо эполет девицы носили ленточки разного цвета: самые младшиев — красные, ученицы постарше — зеленые и желтые, выпускницы — голубые. Оказалось, французские барышни обзываются, дразнят за акцент и дерутся, когда воспитательницы не видят, ничуть не хуже мальчишек.

Наполеоне хотел побыть с Элизой подольше, но небо стремительно потемнело, загромыхало, и на головы им обрушились потоки ледяной воды. Явилась монахиня и хотела увести Элизу, но та вцепилась в руку Наполеоне ледяными пальцами и не отпускала.

— Элиза, иди в дом, ты простудишься, — уговаривал ее Наполеоне, — Я обязательно приеду еще. Я напишу тебе длинное-предлинное письмо, обещаю. Ну иди, Элиза, иди!

В конце концов, монахиня прикрикнула на нее:

— Мадемуазель Буонапарте, не испытывайте моего терпения! Если вы сейчас не вернетесь в класс, то будете наказаны.

Она силой оторвала рыдающую Элизу от Наполеоне и увела прочь.

— Хорошо бы в следующий раз забрать малышку на пару дней, — вздохнула Панория, с сожалением глядя ей вслед. — Но я пока никого не знаю из покровителей Сен-Сира, чтобы устроить это.

Желая показаться галантным, Наполеоне забежал вперед и открыл перед Панорией дверь экипажа.

— Осторожнее, ты наступил в лужу. — рассмеялся месье Пермон.

— Месье Пермон, а тут девочек секут розгами?

— Нет, конечно! С чего ты это взял?

— С того, что это отвратительная школа! — воскликнул Наполеоне, забираясь в карету, — Хорошо, пусть розог нет, но эти постоянные унижения… Какое право они имеют требовать деньги?! То на пикники, то на завтраки?! Это возмутительно!

Пермоны молчали, отряхивая мокрую одежду, и Наполеоне продолжил:

— А наша школа еще хуже. Там кормят пирожными по воскресениям. У самых богатых есть личные слуги, которые чистят одежду, стирают белье и выполняют все их капризы. А еще конюхи, поварята, сторожа! Даже чтобы стирать с доски есть специальный слуга. Слуг больше, чем учеников. Зачем будущих офицеров содержат в такой непристойной роскоши?! Вот в Спарте умели воспитывать стойкость, не то что во Франции!

— В Спарте тебя сбросили бы со скалы, — очнулся, наконец, Альбер. — Там, насколько я помню, не любили слабаков и болтунов. Хватит ругать французские школы.

— Они ужасны — это неоспоримый факт!

— Тебе ли говорить об этом? Ты ведь оказался тут только из милости.

Наполеоне едва не задохнулся от возмущения, у него даже в глазах потемнело на мгновение. Альбер наблюдал за ним не без удовольствия, спрятав глумливую усмешку в уголках рта. Потрясенно молчали месье и мадам Пермон, переводя взгляды с Альбера на Наполеоне и обратно.

— А ты..! Ты жалкий..!

Бросив короткий взгляд на Панорию, Наполеоне осекся. Внутри все бурлило от обиды, но оскорбить ее сына он не мог.

— Если бы я имел власть, — продолжил он, переводя дух, — я бы устроил все совсем по-другому: все были бы равны. А поборы на завтраки я бы запретил.

— Ха! — Альбер подумал, что Наполеоне собирается сдаться, и пошел в наступление, — К счастью, таким дуракам как ты, не доверяют управление целой школой. Ты ничего в этом не понимаешь!

— Альбер, милый, ты наговорил уже достаточно, — попыталась вмешаться Панория, но Наполеоне перебил ее:

— Уж побольше тебя понимаю! Хотя бы потому, что я там учусь.

— О, ну тогда напиши докладную записку директору! Вот он обрадуется такому советничку!

— Молодые люди, довольно! — прервал перепалку месье Пермон, — Еще одно слово, и я лично выдам розог каждому из вас. Не посмотрю ни на ваш возраст, ни на положение гостя. Избавьте нас от ваших склок. Вы глупы оба.

До дома доехали в гробовом молчании. Панория ни разу не посмотрела на Наполеоне, словно его больше не было в карете. Кажется, он в самом деле сказал какую-то невероятную глупость, и она его никогда не простит. Наполеоне не знал, что делать, и к концу пути совершенно пал духом. Хотел подать ей руку, когда она выходила из экипажа, но Панория сделала вид, что не заметила этого. Понурив голову, Наполеоне поплелся в дом и долго-долго возился в прихожей перебирая пуговицы на мундире. Идти в гостиную не хотелось. Молчаливое разочарование Панории ранило сильнее любых слов. Когда он, наконец, совладал с собой и подошел к двери, то услышал голос Альбера:

— Он знает, что мы взяли его из жалости. Чувствует свою зависимость, вот и бесится!

— Уймись, ты и так уже дал ему это понять! — с угрозой в голосе воскликнула Панория.

— Вообще не понимаю, зачем было брать его домой на целую неделю.

— У него умер отец. Ты, к счастью, представить не можешь, как это тяжело. Именно поэтому мальчик реагирует на все так остро.

Альбер язвительно расхохотался.

— Матушка, да как вы не видите? Он же просто завидует!

Панория возмущенно ахнула:

— Какая глупость!

—Наполеоне уязвлен и страдает, но не от зависти, а от гордости. — подал голос месье Пермон, — Он не может не видеть разницы в своем положении и положении Альбера и Сесиль. Он видит, как ты заботишься о них, а он так далеко от своей семьи, которая, впрочем, так мало может ему дать.

— Шарль, ты описываешь зависть.

— Зависть очень далека от того чувства, о котором я говорил. Просто некоторым людям не вовремя проявленная доброта, может причинять боль.

— Если это так, он глупый и злой мальчишка!

Наполеоне закрыл глаза и пылающим лбом прислонился к двери. Лакированное дерево казалось противно-теплым. А ведь Альбер прав — он завидует: и Альберу, и месье Пермону, и Сесиль, и даже маленькой Лоре. У них было что-то, чего не было у него. Это точно не богатый дом или экипаж, и, конечно, не новый камзол или что-то материальное. Он хочет, чтобы Панория принадлежала ему безраздельно: заботилась только о нем и любила его одного. Он не сразу это понял, а вот Альбер и его отец быстро догадались, поэтому и презирают его. Первой мыслью Наполеоне было взять плащ и пешком уйти обратно в школу. Но потом он живо представил себе, как встревоженная Панория ищет его на темной улице. Убежать из дома — значило проявить черную неблагодарность, но и войти в гостиную никак нельзя.

Наполеоне прошел по анфиладе комнат. В зеркалах гасло болезненно-яркое небо, цвет которого обещал на завтра ветреную погоду. Самая дальняя комната была еще заставлена коробками и неразобранными сундуками с вещами и книгами из Монпелье. Угли едва тлели в камине. На подоконнике чахла в горшке домашняя роза с одиноким подвядшим цветком на длинной тонкой ножке. Пробравшись мимо сундуков и стопок книг, Наполеоне сел на низенькую скамеечку у камина. Больше он не причинит никому неудобств.

Бедная Панория! Она так старалась ему помочь, а он оказался ее недостоин: тщеславный, гордый, завистливый и глупый. Наполеоне был так себе противен, что из груди его вырвался горестный вздох, больше похожий на рыдание.

— Ой, кто здесь?

Из кресла в углу выглянула заспанная Сесиль. Пригладив растрепанные волосы, она присела на соседнюю скамейку. Она ведь плакала тут одна, а потом заснула, догадался Наполеоне, глядя на ее припухшее лицо и покрасневшие глаза. Однако сейчас, Сесиль выглядела довольной, даже счастливой. Бросив на Наполеоне испытующий взгляд, она ловко заправила выбившуюся из прически волнистую прядку за ухо.

— Я не слышала, как вы вернулись. Как поживает Элиза?

Наполеоне снова вздохнул, и в комнате повисло тягостное молчание, прерываемое только заунывными криками разносчика с улицы: «Вода! Чистая Вода! Покупайте чистую воду!»

— Зачем я спрашиваю! Разве может быть хорошо в школе… — произнесла, наконец, Сесиль, глядя на тлеющие в камине угли.

— У нее не было денег на какой-то там званый завтрак, а мне нечего было дать ей. Ведь я промотал все, что дал мне отец.

В черных глазах Сесиль вспыхнуло любопытство.

— Промотал? Прямо как взрослый?! — переспросила она, и Наполеоне показалось, что в ее голосе восхищения было больше, чем осуждения, — Ты играл в карты? Однажды Альбер проиграл много денег. Ох, как он боялся рассказать об этом маме!

— Нет, я пошел смотреть оперу, а билет очень дорогой оказался…

Сесиль поудобнее устроилась на своей скамейке.

— А вам разве разрешают уходить из школы? — спросила она с сомнением.

— Конечно, нет. Но если дать поваренку двадцать су, то можно выйти через черный ход и потом потихоньку вернуться обратно. И я попросил… там… одну компанию взять меня с собой. Они согласились, но только потому, что хотели меня поколотить.

Не сводя с Наполеоне горящего взгляда, Сесиль придвинулась ближе. Мало кто слушал его с таким вниманием. Глядя на ее вспыхнувшее румянцем лицо, Наполеоне расправил плечи и продолжил погромче:

— И вот они за мной погнались, но… Я вскочил на запятки кареты. Сама понимаешь, только они меня и видели! Потом я погулял немного по городу, и вдруг вижу — опера. Ну, дай думаю, зайду да посмотрю, что там показывают.

— А я ни разу не была в опере, — с завистью вздохнула Сесиль, — Папа говорит, там сюжеты неподходящие для маленьких девочек. И про что была опера? Там было что-то… неприличное?

Этот вопрос поставил Наполеоне в тупик: кто же знает, что может показаться неприличным девчонке?

— Пожалуй, нет. Я бы сказал, что сюжет просто восхитительный: про волшебников и про любовь. И, главное, музыка… Я ничего прекраснее в жизни не слышал.

— Как бы я хотела там оказаться. Расскажи, пожалуйста, еще.

Наполеоне энергично поворошил кочергой в камине. Скинув промокшие туфли, он вытянул ноги поближе к огню. На лице Сесиль проступила вдруг странная гримаса. Они сморщила нос и отодвинулась обратно.

— Волшебница Альцина влюбилась в смертного, а он ее предал. — Наполеоне зажмурил глаза и пошевелил пальцами ног. По ступням заструилось тепло. Кажется, Сесиль сделала ему необычный подарок. Он вдруг подумал, что нет большего счастья на свете, чем рассказывать кому-то истории, которые ты любишь. Подарив ей ослепительную улыбку, он, как ему показалось, необыкновенно ловко стянул со стола скатерть и забрался на скамейку. Раскинул руки в стороны, он развернул скатерть за спиной, как плащаницу.

— Она его любила, а он нет. И когда Альцина поняла это, то спела невероятную арию. Я даже заплакал! О, преда-а-тель! — взвыл он.

На пороге библиотеки появилась встревоженная Панория. Едва не рухнув со скамеечки, Наполеоне уронил скатерть на пол.

— Что это вы тут делаете? — спросила Панория, окидывая подозрительным взглядом комнату.

— Наполеоне показывает мне оперу.

Панория настороженно потянула носом.

— Матерь божья, что за запах! Как будто бродяги развесили у камина свои чулки.

Ее взгляд упал на туфли Наполеоне, валявшиеся на полу. Сесиль хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Наполеоне, не стоит ходить босиком, пол еще холодный, можно простудиться.— Лицо Панории осталось бесстрастным. — Сесиль, поправь прическу, ты выглядишь неопрятно. И давайте ужинать. Мы все вас ждем.

Все. Это конец. Мало того, что Панория считает его глупым и завистливым, так теперь еще и грязнулей, который никогда не моется и не меняет чулки. Что может быть позорнее и ужаснее? Все произошедшее казалось Наполеоне настолько чудовищным, что за ужином он не смог впихнуть в себя ни кусочка, а после поднялся к себе в комнату и запер дверь. Хорошо бы просидеть тут всю неделю, чтобы никто не мог унюхать запах грязных чулок. Ну почему он не догадался их сменить? Или хотя бы не снимать туфли?! Наполеоне припомнил, что в школе его частенько дразнили вонючкой и, видно, за дело. Может, и в остальном они были правы? За стеной агукала Лора и ласково ворковала Панория. Наполеоне свернулся на кровати калачиком, закрыл глаза и сразу оказался в школе на Марсовом поле. Директор Вальпор велел ему написать сочинение о реформах в опере. Нужно было срочно найти чернила. Он метался по огромным мрачным залам, где всюду на полу были разбросаны какие-то бумаги и поломанная золоченая мебель. Потом появился Антуан. Следом за ним Наполеоне поднялся по широкой мраморной лестнице и оказался на вершине не то горы, не то высокого здания. Вокруг, сколько хватало глаз, катила черные валы туч гроза, у самого горизонта в бледных сполохах Наполеоне увидел сияющий золочеными крышами город. Он обернулся к Антуану. Пушистые волосы огненным нимбом горели над его головой, и рдели на бледном лице прихотливо изогнутые губы. Наполеоне привстал на цыпочки, чувствуя жгучее желание поцеловать его, но каменные плиты под ногами вдруг с треском стали ломаться. Наполеоне вскрикнул и упал в пропасть.

— Набулио! Что случилось? Открой! — Панория еще раз громко постучала в дверь.

Наполеоне сел на кровати. Сердце бешено колотилось. Он не сразу понял, где находится и поначалу решил, что проспал и опаздывает на урок.

— Простите, сеньора Панория, я заснул, — пролепетал он, открывая дверь.

— Мне нужна твоя помощь. Нужно искупать Лору, а Полетт помогает на кухне. У нас ведь завтра званый ужин, ты не забыл? Будут танцы.